Сергей Патрушев – Чакра принцессы (страница 2)

Дворецкий доложил королю, что принцесса съела трёхдневный запас кондитерской лавки за один присест.

– Оставьте её, – махнул рукой король, который был рад любому капризу дочери, лишь бы она перестала грустить.

Но Элиана не грустила. Она пиршествовала.

На пятый день шоколадной эпопеи её фрейлины заметили, что лицо принцессы изменилось. Щёки, прежде острые, как лезвия, округлились в два румяных яблока, подбородок потерял свою заострённость, появилась вторая линия там, где раньше была только гладкая кость. Элиана, сидя перед зеркалом, провела пальцами по своей шее – прежде тонкой, как стебель, она налилась мягкостью, и когда принцесса поворачивала голову, под кожей перекатывалась нежная полнота.

– Мне нужно больше шоколада, – сказала она спокойно и отправила в рот очередной кусочек, даже не глядя на него.

К концу первой шоколадной недели её грудь, которая и так уже стала предметом восхищения, увеличилась ещё на размер. Теперь она была не просто большой – она была роскошной, тяжёлой, и когда Элиана ходила по коридорам замка, ей приходилось слегка отклонять корпус назад, чтобы сохранять равновесие. Платья шили заново каждые три дня, и портнихи уже не смели брать мерки лентой – они просто обводили её тело мелом на ткани, потому что к утру цифры всё равно устаревали.

Однажды утром Элиана попыталась надеть платье, сшитое неделю назад, и не смогла застегнуть его на бёдрах. Она стояла перед зеркалом в одном нижнем белье, сжимая в руке плитку молочного шоколада с орехами, и смотрела, как изменилось её тело. Бёдра стали широкими, как у матери-земли на древних фресках, ягодицы налились такой упругостью, что на них можно было поставить бокал. На животе появилась мягкая, круглая складка, которая перекатывалась, когда она дышала, и Элиана вдруг поняла, что ей это нравится. Ей нравилось чувствовать себя тяжёлой, настоящей, существующей.

Она взяла ещё одну плитку.

Принц Родерик встретил её в библиотеке, куда она пришла за новой книгой. Он читал, сидя в кресле у камина, и когда Элиана вошла, его взгляд медленно прошёлся по её фигуре – снизу вверх. От широких бёдер, обтянутых тёмно-синим бархатом, к тонкой талии, которая всё ещё оставалась удивительно изящной, несмотря на всё, что она поглощала, и выше – к огромной груди, которая лежала на корсаже, как два спелых плода на блюде.

– Вы становитесь всё краше, – сказал он тихо, и в его голосе не было лести. Было восхищение.

Элиана улыбнулась и села в кресло напротив. Платье натянулось на её бёдрах, и она не стала поправлять его. Она отломила кусочек шоколада, медленно отправила в рот, прикрыла глаза от удовольствия. Принц смотрел на её губы, испачканные в шоколаде, на то, как её язык лениво облизывает крошки, и чувствовал, что теряет рассудок.

– Ваш метаболизм, – прошептал он, – это колдовство.

– Это счастье, – ответила она и откусила ещё.

Слухи о преображении принцессы разлетелись по королевствам быстрее, чем гонцы. Аристократки, которые раньше считали худобу единственным достоинством женщины, теперь в панике скупали шоколад и пытались повторить её трапезы. Но у них ничего не выходило. Они толстели некрасиво – животы нависали, бока обвисали, лица покрывались прыщами. Элиана же расцветала с каждым днём. Её полнота была женственной и благородной: мягкие плечи, крутые бёдра, высокая грудь, гладкая кожа, которая лоснилась от здорового блеска.

– В ней есть что-то древнее, – шептала герцогиня де Лорж своей фрейлине. – Что-то языческое. Она похожа на богиню плодородия.

– Она похожа на обжору, – огрызалась та, но глаза её горели завистью.

На балу в честь осеннего равноденствия Элиана появилась в платье из золотой парчи, которое едва сходилось на её груди. Портниха в последний момент пришила широкие шёлковые ленты, чтобы прикрыть декольте, но они разъехались после первого же танца. Никто не жаловался. Принц Родерик не отходил от неё ни на шаг, и когда они танцевали, его рука лежала на её талии, чувствуя тепло и мягкость её тела сквозь ткань.

После бала она вернулась в свои покои и съела ещё три плитки шоколада. Её грудь тяжело колыхалась, когда она дышала после танцев, и Элиана смотрела в зеркало на женщину, которой стала – пышную, щедрую, невероятно желанную. На её бедре появилась маленькая шоколадная разводка, и она слизала её языком, глядя на своё отражение.

– Пусть завидуют, – повторила она свою любимую фразу, но теперь в её голосе не было вызова. Было удовлетворение.

Она легла в постель, взяла с прикроватного столика последнюю плитку и уснула, сжимая её в руке, как самую дорогую драгоценность. А в соседней комнате принц Родерик ворочался без сна, видя перед собой только её – большую, мягкую, пахнущую шоколадом, самую прекрасную женщину из всех, что он когда-либо знал.

Она проснулась среди ночи от того, что её собственная грудь, тяжёлая и налитая, давила на рёбра, мешая дышать. Элиана перевернулась на бок, и тело послушно перекатилось за ней – мягкое, тёплое, чужеродное и одновременно самое родное, что у неё когда-либо было. В темноте спальни на прикроватном столике лежала недоеденная плитка, и рука сама потянулась к ней, даже без участия сознания. Пальцы нащупали шершавую обёртку, отломили кусочек, отправили в рот. Шоколад растаял на языке, и Элиана снова провалилась в сон – глубокий, без сновидений, какой бывает только у сытых и спокойных людей.

Утром она не встала с постели до полудня. Камеристка Марго принесла поднос с завтраком – яйца пашот, поджаренный хлеб с маслом, кувшин апельсинового сока и, конечно, шоколад. Три плитки. Элиана съела всё, не проронив ни слова, и когда Марго попыталась убрать пустую посуду, принцесса схватила её за запястье.

– Принеси ещё, – сказала она голосом, в котором появилась новая, низкая нота. – И скажи портнихе, пусть шьют новое платье. В старом я не пройду в дверь.

Она не шутила. К концу второй шоколадной недели Элиана с трудом протискивалась в дверные проёмы бёдрами, которые раздались настолько, что казались двумя круглыми подушками, перетянутыми тканью. Её походка изменилась – теперь она не ходила, она перетекала, плавно покачивая бёдрами из стороны в сторону, потому что любое другое движение заставляло её грудь подпрыгивать так сильно, что это отдавалось тупой болью в спине. Грудь жила своей жизнью. Она выросла ещё на два размера и теперь требовала индивидуального подхода – корсеты лопались, завязки рвались, швы трещали по всей длине.

Принц Родерик, который каждое утро ждал её в оранжерее с букетом полевых цветов, впервые не нашёл слов, когда увидел её в этот день. Она шла к нему по аллее, залитой солнцем, и её огромное тело колыхалось под тонким шёлком платья, которое было скорее живописной драпировкой, чем одеждой. Он видел, как перекатываются её бёдра при каждом шаге, как тяжело вздымается грудь, как живот – мягкий, круглый, сытый – выпячивается вперёд, и его сердце забилось так сильно, что он испугался сердечного приступа.

– Ваше высочество, – выдохнул он, когда она приблизилась, и его взгляд упал на её руки. Они тоже изменились – из тонких, хрупких веточек превратились в пухлые, мягкие руки с ямочками на локтях и на тыльной стороне ладоней. Пальцы, унизанные кольцами, утопали в нежной полноте, и когда Элиана взяла из его рук цветы, он заметил, что её запястья стали такими же толстыми, как его собственные.

– Вы смотрели на меня слишком долго, – сказала она без тени смущения. – Вам не кажется, что я перестала быть приличной?

– Мне кажется, – ответил он, приближаясь на шаг, – что вы стали совершенством.

Элиана рассмеялась – глубоким, грудным смехом, который выходил из её широкой груди, как из виолончели. Она отломила кусочек шоколада, который носила с собой в маленькой сумочке, и отправила в рот. Принц смотрел на её губы, блестящие от масла какао, и вдруг сделал то, чего не планировал. Он наклонился и поцеловал её. Прямо в губы, ещё сладкие от шоколада. Элиана замерла на секунду, а потом ответила – медленно, лениво, чувственно, прижимаясь к нему всем своим огромным, мягким телом.

Он ощутил тепло её груди через ткань камзола, мягкость её живота, который упёрся ему в бёдра, и понял, что пропал окончательно. Ни одна худая аристократка с выступающими ключицами не вызывала в нём и десятой доли того животного, первобытного желания, которое рождала эта пышная, сладкая, бесконечно женственная принцесса.

– Выходи за меня, – прошептал он ей в губы, не отстраняясь. – Я не могу больше ждать.

Элиана медленно открыла глаза. В них не было удивления. Только лёгкое, сытое торжество.

– Я подумаю, – сказала она и откусила ещё шоколада. – А сейчас принеси мне ещё плиток. Десять. Нет, двадцать.

Она развернулась и пошла обратно во дворец, покачивая бёдрами так, что принц, оставшись один в оранжерее, опустился на скамейку и закрыл лицо руками. Он был влюблён. Безнадёжно, глупо, на всю жизнь.

В замке тем временем назревал скандал. Мать принца Родерика, королева Севера, прибыла с инспекцией и, увидев Элиану в её нынешнем виде, едва не упала в обморок.

– Это чудовище! – закричала она в коридоре, не стесняясь в выражениях. – Она же не пролезет в дверь нашей часовни! Как мой сын может…

– Ваше величество, – перебила её Элиана, выходя из-за угла с плиткой шоколада в руке. Она была огромной. Она была прекрасной. И она была совершенно спокойна. – Ваш сын просил моей руки сегодня утром. И я склоняюсь к тому, чтобы согласиться. Так что, если вы не хотите испортить ему жизнь, советую привыкать к моему телу. Оно никуда не денется.