Сергей Патрушев – Боги спального района (страница 3)

Он неторопливо, почти медитативно, помешивал чай. Чай был особым, на травах, собранных собственноручно прошлым летом в экологически чистом районе — чабрец, душица, немного зверобоя и для аромата — один бутон сушеного бергамота. Тонкая серебряная ложечка с вензелем ритмично, как метроном, позвякивала о тонкий фарфор. «Тик-так, тик-так», — разносилось в стерильной тишине кухни, создавая успокаивающий, почти гипнотический ритм. Аромат, поднимающийся из чашки, был сложным и благородным — смесь нагретого солнцем луга, пряной степной травы и легкой цитрусовой ноты. Этот аромат наполнял кухню, перебивая и вязкую жару, и запах разогретого бетона, просачивающийся сквозь стены. Это был его ежедневный, священный ритуал — послеобеденный час покоя, когда мир сжимался до размеров этой кухни, а время, казалось, замедляло свой бег, подчиняясь спокойному движению ложки в его сухой, сильной руке.

И в этот самый момент снизу, просачиваясь сквозь толщу бетонных перекрытий, как грунтовые воды сквозь породу, донесся грохот. Тяжелый, низкочастотный, вибрирующий ритм ударных и бас-гитары. Бамп-бамп-бамп. Казалось, что подвесной потолок кухни едва заметно завибрировал в такт. «Тяжелая музыка». Очередная, седьмая за неделю, порция шума из квартиры этого бездельника снизу. Музыка была настолько громкой, что Виктор Петрович, обладатель отличного слуха, мог разобрать не только ритм, который варварски ломал его собственное спокойное «тик-так», но и даже рисунок бас-бочки, молотящей где-то в аду этой музыки. Сквозь этот грохот пробивались и другие звуки: нечленораздельные, гортанные крики, больше похожие на животный рык смертельно раненого зверя. То ли это были так называемые «вокальные партии», то ли просто крики пьяного отчаяния, Виктор Петрович не знал, да и знать не хотел. Он брезгливо поджал свои тонкие, сухие губы, так что они превратились в одну прямую линию.

Он знал, что творится внизу. Знал в мельчайших деталях, даже не видя. Его аналитический ум легко восстанавливал картину по косвенным признакам — звукам, запахам из вентиляции, смене освещения в окнах. Знал эту запущенную берлогу, знал этого молодого человека, который неделю назад расстался с девушкой (он видел ее с чемоданом) и теперь, вместо того чтобы взять себя в руки, методично заливал свое горе дешевым спиртным, превращая свою жизнь и квартиру в отхожее место. Виктор Петрович, прошедший Афганистан, потерявший друзей, видевший настоящие трагедии и проживший всю жизнь по строгому уставу, где любой внутренний «раздрай» должен быть задавлен железной дисциплиной и волей, искренне, до глубины души не понимал и презирал такое открытое, безвольное проявление слабости. Для него увольнение в запас было личной трагедией, крахом всей системы координат, но он не позволил себе скатиться. Он сжал зубы и перевел свою жизнь на новые, гражданские рельсы с той же военной четкостью. Каждое утро — подъем, зарядка, контрастный душ. Каждый день — список дел, покупок, звонков. Каждая суббота — генеральная уборка. И никаких «депрессий» и «поисков себя».

Его единственной войной сейчас была война с хаосом, и главным очагом сопротивления, постоянным источником нарушения его личного пространства, была квартира под номером сорок семь, прямо под ним. Квартира-анархия.

Игнорировать. Это был его тактический метод. Выработанный годами службы в условиях повышенного шума. Как на поле боя, когда вражеская артиллерия ведет беспокоящий огонь, не давая спать, лучшая стратегия — сохранять полное спокойствие, укрыться в своем окопе и продолжать выполнять поставленную боевую задачу. Его задача сейчас, в эту минуту, — выпить чай с чабрецом. Ровно семь глотков. Не быстро, не медленно. Он поднес чашку к губам, наслаждаясь тонким, невесомым паром, согревающим кожу. Грохот снизу усилился, сменившись какой-то особенно агрессивной, запиленной партией ударных. Виктор Петрович лишь чуть заметно поморщился, сделав первый, крошечный глоток. Терпкая жидкость обожгла язык. Этот грохот был для него фоном, как шум далекого водопада или лай бродячих собак во дворе. Раздражающим, но не имеющим к нему никакого касательства.

Внезапно, сквозь привычную, плотную стену шума снизу, пробился новый звук. Звук, на который его натренированное за десятилетия службы ухо, ухо разведчика, не могло не отреагировать. Это был свист. Пронзительный, нарастающий свист, доносящийся не из-под пола, а снаружи, с улицы, из открытого окна. Звук менял свою тональность, свой тембр, и в этом изменении слышалось стремительное, с огромным ускорением, приближение некоего объекта. Эффект Доплера в его самом угрожающем проявлении. Это не был звук садящегося самолета или пролетающего вертолета — их звук широкий, лопастной. Это было что-то другое, более компактное, более сжатое и невероятно быстрое. Что-то, что рассекало воздух, как раскаленный нож масло.

Его рука с чашкой замерла на полпути к губам. Чайная ложка, только что мерно отбивавшая ритм, застыла в воздухе. Виктор Петрович перестал помешивать чай. Его тонкие, с проседью, ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух, словно он мог унюхать опасность. Мозг, привыкший мгновенно анализировать акустическую обстановку боя и отсеивать сотни лишних шумов, за тысячную долю секунды отбросил все бытовые, гражданские версии. Глаза, только что спокойные и отрешенные, прищурились, взгляд стал цепким, колючим и холодным, как сталь. Этот взгляд не гармонировал с уютной пижамой и чашкой чая. Это был взгляд человека, готового действовать. Он медленно, плавно повернул голову к открытому окну, за которым в горячем, дрожащем мареве раскаленного воздуха плавились и искажались далекие, покрытые пылью верхушки тополей. Его рука сама собой опустила чашку на блюдце с тихим, точным стуком.

Нарастающий вой прорезал воздух, перекрыв на мгновение даже грохот «тяжелого металла» из квартиры снизу и пьяные крики. Звук достиг крещендо, заставив стекла в рамах едва заметно завибрировать.

Там, внизу, на диване, Паша, мокрый с головы до пят, жалкий и уничтоженный, только что смахнул с лица пустую банку и замер с открытым ртом, прислушиваясь к непонятному, леденящему душу свисту, приближающемуся с небес. А этажом выше, в своей идеально чистой, сияющей кухне, Виктор Петрович отставил недопитый чай с чабрецом, выпрямился во весь свой подтянутый рост и сделал шаг к окну. Его мягкие домашние тапочки ступали по кафелю совершенно бесшумно. Его пижама была безупречна, его спина — пряма, как штык. Два мира, две вселенные, разделенные всего лишь бетонной плитой перекрытия: мир абсолютного, зловонного упадка, депрессии и саморазрушения, и мир абсолютного, стерильного порядка, дисциплины и самоконтроля, — в одно и то же мгновение замерли, объединенные одним и тем же внезапным, животным предчувствием. Предчувствием того, что этот звук не сулит ничего хорошего, что он — предвестник катастрофы, и что их уединение, вонючее и стерильное, а вместе с ним и весь привычный, хоть и опостылевший уклад жизни, вот-вот будет грубо, нагло и бесповоротно нарушено вторжением чего-то извне. Чего-то, что летело прямо сюда, игнорируя законы логики, жары и привычного течения жизни.

Глава 2. Заклинательница одуванчиков

Если бы кто-нибудь из жильцов окрестных домов, изнывающих от жары в своих квартирах-духовках, выглянул в этот момент в окно, выходящее во внутренний двор за домом номер пятнадцать, он бы увидел зрелище, способное вызвать широкий спектр эмоций: от недоумения до легкой тревоги за психическое здоровье подрастающего поколения. Впрочем, смотреть в окна в такую жару было занятием бессмысленным и даже вредным — раскаленный воздух дрожал и плавился, искажая очертания предметов, так что и без того странная картина превратилась бы в совершеннейший сюрреализм.

А картина и правда была достойна кисти какого-нибудь сумасшедшего импрессиониста, решившего смешать в одном флаконе средневековый мистицизм, дешевый косплей и провинциальную дворовую тоску. В самом дальнем углу двора, там, где асфальтовая дорожка упиралась в старый, покосившийся деревянный забор, а культурные насаждения в виде чахлых кустов сирени переходили в откровенные дебри, заросшие лопухами, крапивой и каким-то неопознанным кустарником, напоминающим мелкую акацию, расположилась она. Девятнадцатилетняя Лиза, студентка второго курса филологического факультета, устроила здесь свой магический штаб.

Для своего уединения Лиза выбрала место, которое, по ее глубокому убеждению, обладало наибольшей концентрацией «дикой природной энергии» во всем микрорайоне. Это был небольшой пятачок земли, скрытый от посторонних глаз густыми зарослями той самой сирени, которая уже давно отцвела и теперь представляла собой просто скопище пыльных зеленых листьев, покрытых паутиной и мелкими насекомыми. Сквозь листву пробивались лучи послеполуденного солнца, рисуя на земле причудливые золотые узоры. Земля здесь была сухая, потрескавшаяся, усыпанная прошлогодними листьями, окурками (свидетельствами ночных посиделок местных подростков), пробками от пивных бутылок и прочим антропогенным мусором. Но Лиза всего этого не замечала. Она видела другое. Она видела «портал», «место силы», «точку соприкосновения миров». Потому что Лиза была не просто студенткой-филологом, обремененной хвостами по латыни и античной литературе. Лиза была — в своем собственном, глубоком и неколебимом убеждении — заклинательницей. Магом. Волшебницей. И пусть весь остальной мир, включая ее маму, преподавателей и бывшего парня, считал это глупостью и инфантилизмом, она-то знала правду. Она знала, что магия существует. Просто люди разучились ее видеть.