Сергей Патрушев – Боги спального района (страница 5)

Именно в этот раскаленный, сонный, пропитанный запахом пыли и старческих духов мирок и вторгся он. Глеб. Тридцатилетний мужчина неопределенного рода занятий, чье резюме, если бы оно существовало, представляло бы собой хаотичный список из коротких подработок, сомнительных авантюр и периодов «творческого поиска себя», затянувшихся на годы. Сегодня он вышел во двор в своем парадном облачении: семейные трусы нежно-голубого цвета с выцветшим рисунком в виде якорей, и грязная, когда-то белая майка-алкоголичка, протертая на груди до полупрозрачного состояния. На ногах — шлепанцы, которые при каждом шаге издавали хлюпающий звук, потому что левый был надорван сбоку. Довершал картину его внешний вид: всклокоченные волосы, трехдневная щетина, красные, слегка безумные глаза, которые смотрели на мир с тем особым прищуром, который бывает либо у пророков, либо у людей, которым срочно нужна помощь психиатра. В руке он сжимал дешевую пластиковую зажигалку — почти пустую, но еще способную высекать искру.

Местные бабушки, до этого момента лениво обсуждавшие рост тарифов на коммунальные услуги и моральный облик соседки с третьего этажа, дружно замолчали и уставились на Глеба. Их лица, покрытые сеткой морщин, выражали сложную гамму чувств: от брезгливого любопытства до глубокой, почти философской усталости от созерцания человеческой глупости. Баба Зина, самая авторитетная и громкоголосая, многозначительно переглянулась с бабой Тамарой и покрутила корявым пальцем у виска. Жест был красноречивее любых слов. Баба Тамара кивнула в ответ, поджав губы. Они знали Глеба. Знали слишком хорошо. Квартира номер тридцать три на первом этаже была источником постоянных запахов табачного дыма, громкой музыки и странных личностей, шатающихся туда-сюда в любое время суток. Но то, что Глеб вытворял сейчас, превосходило все виденное ранее.

Потому что Глеб не просто вышел во двор. Он вышел с миссией. Он неспешно, но с какой-то странной, пьяной грацией, прошествовал через всю площадку, мимо кораблика, мимо качелей, прямо в центр песочницы. Дети, до этого момента оглашавшие двор своим смехом, инстинктивно расступились перед ним, как море перед Моисеем. Карапуз в красной панамке, тот самый, что размахивал ведерком, замер с открытым ртом. Девочка с косичками на всякий случай отошла за горку, выглядывая из-за нее с опасливым любопытством. В песочнице воцарилась тишина. Только где-то вдалеке все еще скрежетала та самая неисправная качеля, на которой забытый всеми малыш продолжал раскачиваться в блаженном неведении.

Глеб занял позицию в самом центре песочницы. Он расставил ноги на ширине плеч, отчего его семейные трусы угрожающе натянулись, вскинул голову к безжалостному, белесому от жары небу и вытянул правую руку вверх. В этой руке, словно скипетр, была зажата зажигалка. Поза его была настолько пафосной, настолько театральной, что даже самые маленькие зрители поняли: сейчас будет представление. Глеб набрал в легкие побольше воздуха, раздув ноздри и грудь, и заорал. Да так, что его, наверное, было слышно в соседнем квартале.

— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ! — проревел он голосом, сорвавшимся на петушиный фальцет на последнем слове. — Я ЕСТЬ ИГНИС ПЕРВЫЙ! ВЕЛИКИЙ И УЖАСНЫЙ! ПОВЕЛИТЕЛЬ ФОТОННОГО ПЛАМЕНИ! ВЛАСТЕЛИН КВАНТОВОГО ОГНЯ! Я ТОТ, КТО ПРИНЕСЕТ СВЕТ В ЭТУ УБОГУЮ ЮДОЛЬ СКОРБИ!

Бабушки на лавочках зашевелились, как потревоженный улей. Баба Зина, не веря своим ушам, приставила к уху сухонькую ладошку. Баба Тамара начала мелко креститься, что-то нашептывая себе под нос. Третья бабка, самая тихая, которую все звали просто «Петровна», достала из кармана флакончик с сердечными каплями и на всякий случай открутила крышечку. Глеб же, войдя в раж, продолжал свою пламенную речь. Слова лились из него потоком, бессвязным, но удивительно цветистым.

— Вы видите лишь тени на стене пещеры, жалкие обыватели! Но я! Я вижу ИСТИННЫЙ СВЕТ! Фотоны трепещут передо мной! Волны и частицы пляшут по моему велению! Я расщеплю реальность! Я подожгу небосвод! Я заставлю само Солнце поклониться мне, Игнису Первому! В моей руке — ключ к вратам Плеромы! И ключ этот — ОГОНЬ!

С этими словами он щелкнул зажигалкой. Раз. Ничего. Два. Снова ничего. Колесико прокрутилось вхолостую, высекая лишь жалкую, сиротливую искру, которая тут же погасла, не добравшись до газа. Баба Зина, наблюдавшая за этим с прищуром снайпера, хмыкнула. В ее хмыканье слышалось торжество скепсиса. Глеб, впрочем, ничуть не смутился. Он встряхнул зажигалку, прищурил один глаз, словно прицеливаясь, и попытался снова.

— Сейчас, сейчас, подождите, — пробормотал он уже менее пафосно, себе под нос. — Газа мало... Но для Игниса Первого это не помеха!

Наконец, после пятого или шестого щелчка, зажигалка сдалась. Из нее вырвался крошечный, колеблющийся на ветру язычок пламени. Глеб издал торжествующий вопль, больше похожий на крик раненого павлина. Он поднял зажигалку над головой, словно олимпийский факел, и начал медленно вращать ею, очерчивая в воздухе огненные круги. Пламя, впрочем, от этого вращения тут же погасло, но Глеба это уже не волновало. Он перешел в финальную, самую драматическую стадию своего выступления. Он занес руку назад, словно собираясь метнуть копье в самое небо, и заорал так, что у бабы Тамары слетела с головы панамка.

— ЗРИТЕ ЖЕ! ОГНЕННЫЙ ШАР! ШАР ВЕЛИКОЙ ВЕЧНОЙ ТЬМЫ И СВЕТА! Я ПОВЕЛЕВАЮ ФОТОНАМИ! ИГНИС! ИГНИС ПРИМУС! ФАЙЕРБОЛ!

И с этим воплем он сделал резкое, размашистое движение рукой, словно действительно швырял что-то огромное, тяжелое и пылающее прямо в белесый небосвод. В то же мгновение его рот исторг звук, который должен был, по его замыслу, изображать звук взрыва. Это было сочное, утробное «ПШШШ-БА-БАХ!», в которое он вложил всю свою артистическую душу. Для убедительности он даже подпрыгнул на месте и чуть не потерял одну тапку.

Бабушки замерли. Дети замерли. Даже скрежет качелей, казалось, на секунду стих. Все смотрели на Глеба, который стоял в позе метателя ядра, тяжело дыша и утирая пот со лба грязной майкой. В песочнице повисла звенящая тишина. Абсолютная. Вселенская.

А потом небеса разорвал ослепительный, настоящий свет.

Это не было метафорой. Это не было игрой воображения или оптической иллюзией, порожденной жарой и переутомлением. С неба, с той самой точки, куда только что целился своей воображаемой огненной бомбой Глеб, ударил столп ярчайшего, нестерпимо белого сияния. Свет был настолько интенсивным, что на долю секунды все вокруг — дома, деревья, песочница, бабушки, дети, сам Глеб — превратилось в черно-белый негатив, в плоские, лишенные объема тени. Небо, которое секунду назад было равномерно-белесым от смога и жары, прочертила ослепительная, пульсирующая полоса. Этот свет пронзил пространство сверху вниз, расколов реальность на «до» и «после».

И вместе со светом пришел звук. Тот самый свист, который уже слышали Паша в своей зловонной берлоге и Виктор Петрович на своей стерильной кухне, здесь, во дворе, достиг своего апогея. Свист перерос в рев. Это был низкий, вибрирующий, утробный гул, который, казалось, шел не из одной точки, а отовсюду сразу. Он давил на барабанные перепонки, заставлял вибрировать оконные стекла во всем доме, отдавался дрожью в позвоночнике. Это был рев падающей звезды, рев рассекаемого атмосферного слоя, рев самой разгневанной физики.

Глеб, все еще стоящий с вытянутой рукой, в которой была зажата бесполезная теперь зажигалка, медленно, очень медленно опустился на колени прямо в песок. Его глаза, и без того безумные, теперь расширились до размера блюдец, отражая в себе этот божественный, апокалиптический свет. Рот его открылся, но из него не вырвалось ни звука. Семейные трусы с якорями окончательно потеряли свою эластичность и теперь сползали, но он этого даже не замечал. Он смотрел в небо, которое только что исполнило его безумную просьбу. Он попросил огонь. И небеса ответили ему огнем. Он заказал файербол. И файербол был доставлен. Прямой экспресс-доставкой откуда-то из-за пределов атмосферы.

Баба Зина перестала крутить пальцем у виска. Ее палец так и застыл в воздухе, как сухая ветка. Она смотрела вверх, и ее морщинистое лицо, впервые за долгие годы, выражало полное и безоговорочное поражение ее скептицизма. Баба Тамара, та, что крестилась, теперь просто застыла с открытым ртом, из которого выпала вставная челюсть и шлепнулась прямо в пыльную траву, но она даже не заметила этого. Петровна опрокинула флакончик с каплями себе на юбку.

А Глеб все стоял на коленях в песочнице, освещенный этим нереальным, инопланетным светом, и по его грязной, небритой щеке катилась одинокая слеза. Слеза человека, который бросил вызов реальности. И реальность приняла его вызов.

Глава 4. Мгновение «Омега»

Время — странная субстанция. Физики скажут вам, что это четвертое измерение, неумолимая река, текущая из прошлого в будущее с постоянной скоростью. Психологи добавят, что восприятие времени субъективно и зависит от множества факторов: возраста, эмоционального состояния, количества выпитого накануне пива. Но ни те, ни другие никогда не переживали того, что пережили в этот июльский полдень четверо жителей обычного панельного микрорайона на окраине города. Потому что для них время не просто замедлилось. Оно замерло. Остановилось. Превратилось в одно бесконечное, растянутое до размеров вечности мгновение. Мгновение, в котором уместилось все: ужас, восторг, узнавание, отчаяние, надежда и полное, абсолютное принятие неизбежного. Секунда до удара. Секунда, которая вместила в себя целую жизнь.