Сергей Патрушев – Боги спального района (страница 2)

Но именно в этот критический момент, когда все, казалось, висит на волоске, вселенная, которая, судя по всему, имела на Пашу свои, особые виды, решила вмешаться. Предательская слабость, порожденная голодом, жарой и отравлением, словно электрический разряд, пронзила запястье. Рука дернулась в непроизвольном, хаотическом спазме, как лапка дохлого таракана. Вместо того чтобы сжать банку в стальном и надежном захвате, Паша лишь неуклюже, кончиками пальцев, поддел ее за край донышка, придав ей вращательное движение. Он хотел подцепить, а получился щелчок.

То, что произошло дальше, в его заторможенном, депрессивно-похмельном восприятии растянулось в целую вечность, замедленную до скорости смены геологических эпох. Законы физики, великие и неумолимые, решили поиздеваться над ним с изощренной жестокостью, разыграв на арене его грязной комнаты целый драматический спектакль. Банка, получив импульс от его неловкого касания, оторвалась от пола и начала свое триумфальное, нелепое и, как выяснится через секунду, фатальное пике. Она взмыла вверх по крутой, дугообразной траектории, словно баллистическая ракета, запущенная неопытным оператором с кривой стартовой площадки. Сначала она клюнула донышком в спертый, душный воздух, на мгновение зависнув в нижней точке траектории, а потом, набирая высоту, начала медленно, величественно переворачиваться, кувыркаясь в полете, словно акробат под куполом цирка.

Именно в этот момент, когда банка совершала свой первый кувырок, переходя вверх дном, Паша увидел то, отчего его сердце пропустило удар. Клапан-лейка, эта маленькая алюминиевая заслонка на крышке, которую он, по-видимому, вчера не докрутил до конца или случайно задел при падении, был слегка приоткрыт. Сквозь эту микроскопическую щель, под давлением скопившегося внутри углекислого газа и освобожденной от оков жидкости, начала вырываться наружу пенная струя.

Время в его голове замедлилось до полной остановки. Паша видел все, как в кино с невероятной скоростью съемки. Банка, совершая свой последний, судьбоносный полет, медленно, даже торжественно, вращалась вокруг своей оси. Белая, густая, как взбитые сливки, пивная пена вырывалась из отверстия не сплошным потоком, а пульсирующими толчками, словно кровь из раны, оставляя в душном воздухе комнаты причудливый, объемный пенистый след. Этот след тянулся за банкой прихотливой лентой, описывая в пространстве замысловатую, идеально просчитанную, с точки зрения физики жидкостей и газов, параболу. Мириады мельчайших капель жидкости срывались с основного пенного потока, разлетаясь в стороны сверкающим янтарным фейерверком. В лучах пробивающегося сквозь грязные стекла солнца каждая из этих капель на долю секунды вспыхивала, как маленькая золотая звезда, создавая вокруг летящей банки настоящий нимб.

Траектория полета была рассчитана с космической, почти божественной жестокостью. Дуга привела вращающуюся банку точно к высшей точке своей траектории, ее апофею — прямо над головой Паши, которая все еще бессильно свешивалась с дивана, представляя собой идеальную мишень. В этот критический, кульминационный момент, когда кинетическая энергия, сообщенная его неуклюжим пальцем, иссякла, а сила гравитации еще не начала разгонять банку обратно к полу, она на долю секунды замерла в зените. И в это самое мгновение, подчиняясь вращению, отверстие в крышке оказалось направлено строго вниз, в зенит его немытой, всклокоченной головы. Идеальное совпадение векторов. Абсолютный ноль.

Содержимое банки, разогнанное внутренним давлением и обрадованное внезапно открывшейся свободой, рвануло наружу. Это был не просто пенный поток. Это был взрыв. Холодная, обжигающая, липкая жидкость с шипением обрушилась на его макушку, словно миниатюрный Ниагарский водопад, сорвавшийся с высоты пятнадцати сантиметров. Первое, что почувствовал Паша, — это ледяной шок, пронзивший раскаленный череп. Он зажмурился, инстинктивно втянув голову в плечи, и издал горлом неопределенный звук, средний между хрипом утопающего и всхлипом побитой собаки. Пиво текло повсюду. Оно прокладывало себе извилистые дороги по сальным, грязным прядям волос, струилось по лбу, разветвляясь на множество ручейков, словно речная дельта, затекало в уши, вызывая ощущение закупорки и глухоты, просачивалось в глаза, смешиваясь с тем, что скопилось на ресницах за неделю без умывания. Густая белая пена покрывала его голову, как шапка, шипела и пузырилась в волосах, стекала по носу и капала с его кончика, заливала лицо, попадала в рот, оставляя на губах горький привкус и чувство абсолютного, вселенского унижения. Запах пива, резкий и кисловатый, мгновенно пропитал воздух вокруг него, смешавшись с уже имеющимися ароматами, и создал финальный аккорд в симфонии запустения.

Но это было еще не все. Акт драмы имел свой эпилог. Совершив свое главное преступление, опорожнившись от большей части жидкости, пустая алюминиевая оболочка, потерявшая значительную часть веса, слегка изменила курс и аэродинамику. Лишенная жидкого балласта, она стала легче, еще более неуправляемой и подверженной малейшим колебаниям воздуха. Кувыркнувшись в воздухе в последний раз, словно отработанная ступень ракеты, она завершила свою баллистическую дугу и с глухим, звонким, оскорбительным «бдыщь!» приземлилась точно ему на переносицу. Звук был такой, будто кто-то щелкнул его по носу огромным пальцем, а перед глазами вспыхнули искры. Это был нокаутирующий удар. Апофеоз нелепости. Финальная, контрольная пощечина от равнодушной вселенной. Банка, чуть помявшись при ударе о его нос, на мгновение задержалась на лице, словно клоунский нос, а затем скатилась по щеке, оставляя мокрый след, и с жалобным дребезгом покатилась по полу в закат, под диван.

И в это самое мгновение, когда пивной водопад заливал его лицо, затекая за шиворот грязной футболки, а на переносице наливался будущий синяк, Паша услышал это. Звук, который ворвался в его унизительное, личное пространство откуда-то извне. С улицы, из-за распахнутых, пыльных окон, донесся странный, нарастающий свист.

Сначала он был едва различим на фоне звона в ушах и шипения пены. Но с каждой секундой он становился все громче, все пронзительнее, все неотвратимее. Этот звук пробивался сквозь вату похмелья, сквозь толщу депрессии и самоуничижения, проникая в самые глубины его оглушенного сознания. Он был совершенно чужеродным, абсолютно не вписывающимся в привычную звуковую палитру их двора — ни криков детей, ни шума машин, ни лая собак. Он не был похож на свист закипающего чайника, который он забывал выключать много раз. Он не напоминал визг автомобильных тормозов, которые то и дело взвизгивали у соседнего перекрестка. И уж точно это был не звук ветра, который иногда, в редкие моменты, завывал в щелях вентиляционной шахты на кухне. Нет, этот звук был совершенно иного порядка. Он был плотным, почти материальным, словно сама ткань реальности натянулась и начала вибрировать, готовая вот-вот порваться. Казалось, он проникает сквозь стены, сквозь грязные стекла, сквозь самый воздух, минуя барабанные перепонки и резонируя прямо в костях черепа. В этом свисте слышалась угроза, неумолимо приближающаяся с огромной, немыслимой скоростью. Это был не просто звук приближающегося объекта — это был крик самого пространства, разрываемого чем-то чуждым и неумолимым. Он накладывался на его отвратительное, позорное положение, на пиво, капающее с ресниц, на пульсирующую боль в носу, создавая какую-то сюрреалистическую, апокалиптическую звуковую дорожку к его личному, маленькому падению.

Паша, все еще лежа в позе эмбриона, мокрый, жалкий и уничтоженный, пошевелил рукой и смахнул с лица остатки пены. Вытер ладонью лицо, размазывая липкую влагу по щекам и лбу. Он шумно выдохнул и, превозмогая боль в затекшей шее, повернул голову к окну, прислушиваясь. Свист все нарастал, переходя в какую-то ультразвуковую, почти невыносимую частоту.

---

В то же самое время, на семь вертикальных метров выше, в идеально чистой, почти стерильной кухне квартиры номер пятьдесят два, царила совершенно иная, диаметрально противоположная атмосфера. Здесь, за бетонными перекрытиями, которые служили не только физической, но и, казалось, метафизической границей, находился другой мир. Это был островок спокойствия, порядка и выверенной до миллиметра гармонии в бушующем море энтропии и хаоса, в который превратился старый панельный дом. Для Паши, лежащего в своей берлоге, квартира сверху была источником глухого, подсознательного раздражения — он чувствовал исходящие оттуда флюиды дисциплины и порядка, которые душили его своей правильностью. А жил в этой квартире Виктор Петрович, отставной военный, человек, превративший свой быт в уставной порядок, в свою личную маленькую армию, где он был и генералом, и рядовым.

Кухня сияла такой чистотой, что резало глаза. Ни единой пылинки на белоснежной кафельной плитке, выложенной в классическом шахматном порядке. Ни единого отпечатка пальцев на сверкающих хромированных ручках шкафчиков. Столешница из искусственного камня была пуста, если не считать идеально ровного строя баночек со специями, расставленных строго по алфавиту. В центре, на обеденном столе, покрытом белоснежной, накрахмаленной до хруста льняной скатертью без единой складочки, словно на пьедестале, стояли два предмета: старый, еще немецкий, фарфоровый заварочный чайник, расписанный вручную нежными анютиными глазками, и одинокая чайная пара — чашка на блюдце, украшенная точно таким же рисунком. Виктор Петрович сидел на деревянном, жестком табурете с высокой спинкой, держа спину идеально прямо, словно на смотре строевой песни. Его плечи были расправлены, локти прижаты к бокам. На нем была простая полосатая пижама из мягкого египетского хлопка, но сидела она на нем как парадный мундир. Пижама была безупречно отутюжена, пуговицы застегнуты на все, а на груди, где у обычных людей бывает вышита монограмма, красовались аккуратные, три параллельные складочки, созданные утюгом. В его позе, в сухом, поджаром теле, в том, как он держал серебряную чайную ложку — не всей пятерней, а аккуратно, большим, указательным и средним пальцами, — чувствовалась та глубокая, врожденная выправка, которую не могли стереть годы гражданской жизни.