Сергей Патрушев – Боги спального района (страница 1)
Сергей Патрушев
Боги спального района
Глава 1. Банка в полете
Жара стояла такая, что само понятие времени, казалось, расплавилось и потекло по раскаленным стенам панельной девятиэтажки густой, тягучей патокой. Июльский полдень в этом спальном районе был не просто временем суток — это было стихийное бедствие. Солнце висело в белесом от смога небе, как огромный раскаленный пятак, и, казалось, намертво застряло в зените, не желая двигаться к спасительному вечеру. Воздух, тяжелый и плотный, был пропитан запахом плавящегося асфальта, горячей пыли и того особенного, сладковато-гнилостного аромата, который источают переполненные мусорные баки на заднем дворе. Окна во всем доме были распахнуты в тщетной, отчаянной попытке создать хоть какой-то намек на сквозняк, но вместо ветра в квартиры вливалась лишь вязкая, почти осязаемая субстанция, в которой смешались выхлопные газы с соседнего проспекта, сигаретный дым многочисленных балконных курильщиков и далекая гарь от лесных пожаров, что уже вторую неделю полыхали где-то за городом. Лето вступало в свою самую беспощадную фазу, и город плавился, словно брошенная на солнце шоколадка.
Паша лежал на диване. Лежал он на нем седьмой день подряд, и за это время между его телом и продавленными пружинами старого ложа установилась почти мистическая связь. Этот диван, помнивший еще времена Советского Союза и обитый тканью с выцветшим узором, отдаленно напоминавшим то ли психоделические грибы, то ли лишайники на коре древнего дерева, принял форму его тела с покорностью старого слуги. Каждый изгиб позвоночника, каждая впадина, каждый выступ ключицы и тазобедренного сустава были зафиксированы продавленным поролоном, словно гипсовым слепком. За семь дней их симбиоз достиг такого совершенства, что теперь, когда Паша делал редкие и вынужденные движения, чтобы, скажем, перевернуться на другой бок или дотянуться до очередной банки, диван издавал возмущенный скрип, словно негодуя на то, что его покой нарушен. В комнате царил особый, кладбищенский полумрак. Задергивать шторы требовало усилий, на которые он был не способен, а те занавески, что висели на карнизе уже лет пять без стирки, были задернуты лишь наполовину. В результате пространство было расчерчено полосами мутного, дрожащего от жары света и глубокой, пыльной тени.
В этом желтоватом мареве, словно души невинно убитых пылесосом микроорганизмов, неспешно и величаво кружились пылинки. Они танцевали свой медленный, грациозный танец в потоках воздуха, поднимаемых его редким дыханием, и Паша следил за ними мутным, остекленевшим взглядом. Семь дней — срок достаточный, чтобы привыкнуть к чему угодно. Он привык к вони собственного немытого тела, к липкой пленке пота, покрывавшей лоб и грудь, к саднящему ощущению во рту, к постоянному звону в ушах и к этому сюрреалистическому балету пыли. Его темно-русые волосы, когда-то довольно густые и даже красивые, теперь свалялись в неопрятные колтуны, напоминавшие войлок, и торчали в разные стороны, как иглы дикобраза, пребывающего в глубокой печали. Лицо, некогда бывшее довольно приятным и даже привлекательным (во всяком случае, так говорила Аня), теперь приобрело тот специфический серо-зеленый оттенок, который бывает у людей, слишком близко и надолго познакомившихся с дном дешевой пивной бутылки и слишком далеко ушедших от таких базовых понятий, как свежий воздух, гигиена и здоровый сон. Щетина, которую он не брил, была неровной и клочковатой, придавая ему вид человека, объявленного в розыск и живущего на нелегальном положении в собственной берлоге. Одеждой ему служила растянутая, до безобразия грязная футболка с полинявшим логотипом рок-группы, название которой он уже и сам с трудом мог вспомнить, и семейные трусы в неопределимую, блеклую клетку. В комнате стоял тяжелый, застоявшийся дух. Это был сложный, многослойный аромат, в котором опытный нос мог бы различить ноты застарелого пота, прокисшего пивного сусла, остывших окурков, в изобилии торчащих из стеклянной литровой банки-пепельницы, и того неуловимого, кисловатого запаха, который издает грязное постельное белье, слишком долго не знавшее стирки.
Причина этой гуманитарной и личностной катастрофы была банальна, жестока и, в своей банальности, абсолютно невыносима. Девушка. Аня. Она ушла неделю назад, аккуратно сложив свои вещи в розовый, в мелкий горошек, чемоданчик, который когда-то они вместе покупали на распродаже для поездки в Анапу. Упаковала свои бесчисленные баночки с кремами, свои книги по психологии, свои джинсы и платья. Собрала даже свою кошку, персидскую заносчивую тварь по кличке Маркиза, которую Паша тайно ненавидел за то, что та спала на его подушке и оставляла шерсть везде, включая его зубную щетку. Взяв кошку под мышку и окинув прощальным взглядом их общее жилище, превратившееся за два года из берлоги закоренелого холостяка в подобие уютного гнездышка, она вздохнула, положила на кухонный стол ключи и трогательную, до зубовного скрежета фальшивую записку, написанную аккуратным, круглым почерком на листке в клеточку. «Паша, прости. Ты хороший, но мы слишком разные. Мне нужно время, чтобы найти себя. Не ищи меня». Последняя фраза прозвучала для него как приговор. «Ты хороший, но…» — это «но» звенело в его голове похоронным колоколом все семь дней. Он не просто потерял девушку — он потерял ориентир, привычный уклад жизни, да и саму жизнь, которая без Ани вдруг оказалась пустой, гулкой и бессмысленной оболочкой.
Жажда мучила его нестерпимо. Это была не та обычная жажда, которую можно утолить стаканом воды из-под крана. Это была глубинная, всепоглощающая жажда иссохшего организма, обезвоженного алкоголем, слезами и жарой. Язык, шершавый и распухший, как чужая плоть, с трудом ворочался во рту, царапая пересохшее небо. Губы потрескались и спеклись в тонкую, болезненную корку. Паша скосил глаза на поле битвы, в которое за эти семь дней превратилась его однокомнатная квартира. Это была картина великого пивного побоища. Повсюду, как пустые гильзы после артиллерийской канонады, валялись алюминиевые банки. Они громоздились на подоконнике, образовывали сиротливые геометрические фигуры на журнальном столике, стояли в ряд, как солдаты перед расстрелом, на телевизоре. Несколько штук лежали на боку под столом, и из одной, опрокинутой уже бог знает когда, на грязный линолеум натекла маленькая липкая лужица, привлекавшая мух. Еще одна небольшая баррикада выросла у двери в туалет, отмечая его ночные траектории. Каждая из этих банок была не просто емкостью — это был маленький алюминиевый гвоздь, забитый в крышку его трезвости, его карьеры, его отношений, его нормального человеческого будущего. Но сейчас, в это конкретное мгновение, его интересовала только одна, самая важная банка из всех.
Последняя. Он точно, с какой-то обостренной алкогольной ясностью помнил, что вчера, вернее, уже сегодня ранним утром, когда серый рассвет заливал комнату мертвенным светом, он, проваливаясь в тяжелый, липкий сон без сновидений и надежды, поставил ее на пол, у самого изголовья дивана. Ритуальный, последний глоток на утро, который либо добьет его, либо воскресит к вечеру для продолжения агонии. Он помнил, как его дрожащие пальцы опускали ее на грязный пол рядом с горой пустых собратьев. Он помнил, как хотел открыть ее немедленно, но волна тошноты и черного отчаяния накрыла его раньше. И теперь она стояла там — его последний шанс, его «капсула времени», вобравшая в себя холод, газ и иллюзию облегчения.
Повернуть голову было подвигом. Голова казалась налитой свинцом, а шея затекла так, что малейшее движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в основании черепа. Совершить полный оборот тела, чтобы задействовать обе руки, — это требовало титанического усилия воли, которым он сейчас не располагал. Он решил действовать одной рукой, наугад. Паша с трудом свесил голову с края дивана, так что подбородок уперся в шершавый, собирающий пыль веками, край обивки. Мир на мгновение перевернулся и поплыл перед глазами, комната качнулась, как палуба корабля в шторм, к горлу подкатила тошнота. Но он сглотнул, сфокусировал взгляд и увидел ее. Да. Вот она, родимая. Последняя, нетронутая банка дешевого светлого пива, одинокий и гордый солдат на поле проигранной битвы. На ее алюминиевом, чуть помятом боку, словно слезы, выступили крупные капли ледяного конденсата. Святая вода. Серебристый цилиндр обещал божественную, ломящую зубы прохладу, шипение газа, горьковатый вкус и временное, пусть и иллюзорное, но такое желанное избавление от мук совести, жажды и непрекращающейся головной боли.
Он протянул руку. Это было медленное, неуверенное движение. Мышцы плеча, предплечья и кисти, атрофировавшиеся за неделю абсолютного безделья и хронического обезвоживания, дрожали от напряжения. Некогда вполне развитая мускулатура (все-таки он когда-то мог подтянуться раз десять), теперь напоминала желе. Пальцы, которые еще две недели назад ловко перебирали гитарные струны, наигрывая «Nothing Else Matters» для Ани, пока она пила свой травяной чай и улыбалась ему, теперь напоминали пять бледных, плохо гнущихся сарделек и решительно отказывались слушаться команд мозга. Мозг кричал: «Сожми! Сожми крепче!», но сигнал доходил с опозданием и в сильно искаженном виде. Он почти дотянулся. Кончики дрожащих пальцев уже коснулись вожделенного холодного металла, по которому, дразня, скользнула ледяная капля воды, обжигая разгоряченную кожу. Еще сантиметр. Еще одно микроскопическое усилие. Еще мгновение — и он бы ухватил ее, подтащил к себе, сковырнул бы клапан и присосался бы к отверстию, как младенец к материнской груди.