Сергей Патрушев – Блондинка алхимичка (страница 4)

Она закрыла книгу, и в наступившей тишине услышала звук, который ждала уже час – легкий, почти неслышный скрип, а затем шорох подошвы по каменной ступени. Кто-то поднимался по винтовой лестнице, стараясь ступать как можно тише, но опытная охотница улавливала такие вещи даже сквозь толщу камня. Элинор не обернулась, не изменила позы, только пальцы ее правой руки легли на горлышко желтой склянки, а левая скользнула под плащ, где в потайном кармане лежал маленький кинжал с лезвием, смоченным в настое белладонны.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял не тот слуга, что провожал ее вечером, а мальчик – худой, большеглазый, в бархатной куртке с золотыми драконами. Принц Лотар. В руке он сжимал тусклый фонарь, чей свет едва достигал середины комнаты, оставляя углы в густой, непроглядной тени.

– Я знал, что вы не спите, – сказал он тихо, с той странной взрослой уверенностью, которая бывает у детей, вынужденных слишком рано стать серьезными. – Мама говорит, что те, кто работает с ядами, спят мало, потому что боятся проснуться мертвыми.

Элинор медленно убрала руку со склянки, но кинжал не выпустила.

– Твоя мама права, принц. Но я работаю не с ядами. Я работаю с лекарствами. Просто иногда грань между ними тоньше, чем лезвие бритвы.

Мальчик сделал шаг вперед, и свет фонаря упал на его лицо. Оно было бледным, с синими тенями под глазами, и в уголке губ засохла корочка – то ли от ветра, то ли от того, что он кусал губы, стараясь не заплакать, когда взрослые рядом говорили о войне и смерти. Он посмотрел на стол, на разложенные склянки, и в его глазах мелькнуло не детское любопытство, а что-то более тяжелое – давнее, выученное.

– Вы убьете лорда Фаррелла? – спросил он прямо, без обиняков. – Мама сказала, что вы сделаете так, чтобы он перестал стоять на пути. Я знаю, что это значит.

Элинор помолчала, разглядывая мальчика. Восемь лет. В его возрасте она уже умела читать, писать и отличать сулему от купороса, но она никогда не спрашивала взрослых, кого они собираются убить. Или, может быть, спрашивала, просто забыла. Те годы были слишком темными, чтобы помнить их в подробностях.

– А ты этого хочешь? – спросила она, и вопрос прозвучал жестче, чем она намеревалась. – Чтобы лорд Фаррелл умер?

Лотар опустил глаза, разглядывая носки своих сапог – дорогих, из мягкой кожи, но уже изношенных, потому что он, как и все дети, любил бегать, и запреты матери не могли это изменить.

– Я не знаю, – сказал он после долгой паузы. – Лорд Фаррелл был другом моего отца. Он приносил мне деревянного дракона, когда я болел прошлой зимой. Но теперь он говорит, что я не настоящий принц, потому что родился вторым. А мама говорит, что он врет, потому что король сам назвал меня наследником перед смертью. Я не знаю, кто говорит правду. Я вообще не знаю, что такое правда.

Элинор смотрела на него, и где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое она считала давно омертвевшим, что-то сжалось. Она вспомнила другого мальчика – себя, девочку в грязном платье, стоящую на рыночной площади, где горел костер, и запах горелого мяса смешивался с запахом цветущей липы. Она тогда тоже не знала, что такое правда. Она знала только, что те, кто говорил громче всех, сжигали ее отца, а те, кто молчал, смотрели и кивали.

– Правда, – сказала она медленно, подбирая слова так же тщательно, как подбирала ингредиенты для сложной реакции, – это то, что остается, когда сгорает вся ложь. И иногда, чтобы увидеть правду, нужно сначала разжечь огонь. Но огонь бывает разный. Есть тот, что жжет, и есть тот, что освещает.

Она встала из-за стола, подошла к окну и отодвинула тяжелую портьеру, пропуская в комнату тусклый, звездный свет. На севере, над Серебряными горами, туча разрослась, закрыв половину неба, и в ее глубине теперь то и дело вспыхивали багровые прожилки, похожие на кровеносные сосуды гигантского тела.

– Ты видел дракона, Лотар? – спросила она, не оборачиваясь.

Мальчик подошел ближе, встал рядом с ней у окна, и его голова едва доставала ей до плеча.

– Нет. Только на картинках в книгах. И на гобелене в тронном зале. Там король Артан убивает дракона копьем, и из раны течет кровь, и из крови вырастают цветы. Мама говорит, что это сказка, потому что драконов нельзя убить, можно только приручить.

– Твоя мама снова права, – сказала Элинор. – Драконы – это не звери. Они старше людей, старше эльфов, старше, может быть, даже самих гор. Они помнят то, что было до того, как первые короли начали считать свои владения. И они не умирают. Они просто засыпают. А когда просыпаются, они ищут не золото, как думают глупцы, а то, что они потеряли.

– А что они потеряли? – голос мальчика стал тише, почти шепотом, словно он боялся, что дракон за окном может его услышать.

– Веру, – сказала Элинор. – Они потеряли веру в то, что мир еще можно спасти. И поэтому они выбирают сторону не тех, кто сильнее, а тех, кто больше похож на них – тех, кто тоже потерял веру.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечи. Где-то далеко внизу, в замковом дворе, ударил колокол – глухой, тяжелый звук, возвещавший смену ночной стражи. Лотар вздрогнул, но не отступил от окна.

– Вы знаете, как сделать так, чтобы дракон прилетел? – спросил он. – Не чтобы убивать, а чтобы… чтобы он выбрал правую сторону?

Элинор посмотрела на него сверху вниз, и в ее глазах, выцветших до прозрачной голубизны, отразились далекие зарницы.

– Я знаю, как сделать так, чтобы дракон увидел правду, – сказала она. – Но это опасно. Не для меня, для тех, кто окажется рядом. Потому что драконья правда не похожа на человеческую. Она обжигает.

Мальчик молчал долго, так долго, что Элинор уже подумала, не уснул ли он стоя, но потом он поднял голову, и в его глазах было что-то твердое, недетское.

– Мой отец умер не от болезни, – сказал он вдруг, и голос его дрогнул, но не сломался. – Я слышал, как мама говорила с капитаном Маской. Она сказала: «Снадобье сработало быстрее, чем мы думали». Я не знаю, что такое снадобье. Но я знаю, что после того, как отец выпил вино перед сном, он больше не проснулся.

Элинор замерла. Внутри у нее все оборвалось, но лицо осталось неподвижным, как маска. Она знала, что король умер не своей смертью – об этом шептались в каждом городе, в каждой таверне. Но услышать это от восьмилетнего мальчика, который стоял сейчас перед ней, такой маленький и такой страшный в своей правоте, было совсем другим делом.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила она тихо.

Лотар посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни отчаяния – только какая-то холодная, взрослая решимость.

– Потому что вы не такая, как другие, – сказал он. – Вы приехали не за золотом. Вы приехали за книгами. А те, кто приезжает за книгами, ищут правду. Я хочу, чтобы вы ее нашли. Всю. И тогда, может быть, дракон прилетит не к маме и не к Эдвину. Может быть, он прилетит к правде.

Он развернулся и направился к двери, волоча за собой фонарь, который бросал длинные, пляшущие тени на каменные стены. У порога он остановился, не оборачиваясь.

– Я прикажу страже, чтобы вас пропустили в библиотеку, – сказал он. – У меня есть свой ключ. Мама не знает. А вы никому не говорите, что я приходил. Иначе… – он замолчал, и плечи его вздрогнули, но голос остался твердым. – Иначе меня запрут в башне, как прошлый раз, когда я сказал прислуге, что короля отравили.

Дверь за ним закрылась, и шаги его затихли вниз по лестнице, медленные, осторожные, как у человека, который привык прятаться в собственной крепости.

Элинор осталась одна. Она стояла у окна, глядя на багровые всполохи над горами, и в голове ее крутились обрывки мыслей, быстрые, как ртуть. Мальчик, восьмилетний мальчик, только что открыл ей то, что могло стоить жизни и ей, и ему. И он сделал это не из страха и не из детской наивности. Он сделал это потому, что в мире, где взрослые торговали правдой, как торговцы на рынке торгуют гнилым мясом, он хотел найти хоть одну душу, которая не продалась.

Элинор подошла к столу и взяла в руки хрустальную склянку – пустую, с вырезанным на пробке алхимическим кругом. Она повертела ее в пальцах, и свет свечи, преломившись в гранях, рассыпался по стене крошечными, радужными брызгами.

– Что ж, старина, – сказала она тихо, обращаясь к пустой комнате, но в ее голосе слышалось то же странное спокойствие, с каким она въезжала в ворота. – Кажется, у нас появился новый заказчик. И он платит не золотом.

Она поставила склянку на стол, рядом с книгой отца, и провела пальцами по выцветшим страницам. Слова, написанные двадцать лет назад, смотрели на нее с бумаги, и в них не было ни капли сомнения: «Когда мир катится в пропасть, спасает его не тот, кто сильнее, а тот, кто помнит, зачем он здесь».

За окном снова ударил колокол, и на этот раз звук его был резче, тревожнее. А может, ей только показалось. Внизу, в замковом дворе, залаяли собаки, и чей-то голос выкрикнул команду, сразу оборвавшуюся, словно ее перерезали ножом. Элинор подошла к окну и увидела, как по внутреннему двору, держась теней, скользнула группа всадников – человек пять, в темных плащах, с низко надвинутыми капюшонами. Они въехали через боковые ворота, которые редко открывались, и направились к восточному крылу – к леди Ирене.