Сергей Патрушев – Апокалипсис. Записки выжившего (страница 2)

Я пытаюсь вспомнить, с чего все началось. В новостях говорили о вспышке агрессивного гриппа в Китае. Потом в Европе. Потом ввели ограничения на полеты. Мы в серверной шутили, что теперь-то у нас точно вырастет популярность удаленной работы. Мы были такими наивными. Потом пришли новости из Шереметьево. Там военные оцепили терминал, внутрь не пускали, наружу не выпускали. В сеть слили видео с дрожащей камерой, где люди в военной форме стреляли в толпу гражданских. Мы думали — теракт. Потом интернет стал падать. Сначала пропал "Ютуб", потом новостные ленты, потом просто все. Электричество продержалось дольше. Его отключили только через две недели после того, как пропала вода. Помню, как я сидел в полной тишине и вдруг услышал, как отключился холодильник. Просто перестал гудеть. Наступила та самая, первобытная тишина. Я сидел и слушал, как капает конденсат с морозилки. Это был звук конца света. Не взрыв, не крик, а просто капли воды, падающие на пластик.

Мне страшно. Я могу это признать здесь, на страницах дневника. В реальности я не позволяю себе этой роскоши. Когда я выхожу в подъезд с монтировкой в руке, я надеваю на лицо маску спокойствия, хотя внутри все дрожит. Потому что страх имеет запах. Мне так кажется. Они чувствуют страх. Или просто реагируют на резкие движения, на учащенное дыхание. Я не знаю их физиологии, я не биолог, чтобы разбираться в механизмах работы мертвого мозга. Но я знаю точно: когда я спокоен, когда я двигаюсь плавно и бесшумно, они проходят мимо. Сегодня я выглянул в глазок и увидел, как по лестничной клетке поднимается мужчина в рваной рубашке. Его шея была вывернута под неестественным углом, а глаз не было. Просто черные провалы. Он шаркал мимо моей двери, и я замер, даже дышать перестал. Он провел рукой по дерматину двери, заскрипел ногтями, и пошел выше. Я слышал, как он споткнулся о ступеньку, упал, но даже не застонал. Просто встал и пошел дальше, на шестой этаж. Я понял, что они не чувствуют боли. Это роботы, запрограммированные на одну функцию — поиск плоти. Они не злые, они просто машины. От этого еще страшнее, потому что с машиной нельзя договориться, ее нельзя разжалобить или обмануть словами. Ее можно только уничтожить или спрятаться.

У меня есть оружие. Монтировка, большой кухонный нож, и самодельная дубинка с гвоздями на конце. Я сделал ее вчера из ножки от стула. Надеюсь, мне не придется ее применять. В ближнем бою я, скорее всего, проиграю. Я никогда не дрался в жизни серьезно, максимум пару раз в школе на физкультуре. Я боюсь не того, что меня убьют, а того, что я не смогу нанести удар первым. Что я замешкаюсь, как тогда с Серегой. Что мое проклятое человеколюбие сыграет со мной злую шутку, и я попытаюсь заговорить с мертвецом, прежде чем размозжить ему голову. А медлить с ними нельзя. Это азбука, которую я выучил на чужих примерах.

Солнце садится. Я смотрю в щелочку между шторами. Двор-колодец наполняется густыми синими тенями. Где-то далеко, на проспекте, видно зарево. Не знаю, пожар это или закат так отражается. Но огонь там горит уже третий день. Я слышал взрывы прошлой ночью. Возможно, где-то прорвало газовую магистраль. А может, это такие же выжившие, как я, подают сигналы. Но проверять я не пойду. Это слишком далеко и слишком опасно.

Я должен поесть. Банка тушенки и кусок засохшего хлеба. Пир во время чумы. Я наловчился открывать консервы бесшумно, подкладывая тряпку. Исключил из рациона все, что хрустит. Хруст — это приговор в мире, где любое неосторожное движение может привлечь толпу. Я ем холодную еду, потому что запах готовки тоже может распространиться по вентиляции. Холодная гречка с холодной тушенкой. Раньше я воротил нос, если еда из доставки приезжала недостаточно горячей. Боже, каким же я был идиотом. Капризным, изнеженным идиотом, который не ценил главного чуда — безопасности.

Сегодня я нашел на кухне пачку сигарет. Хозяева, видимо, курили. Я не курю, но сейчас я сижу в темноте и просто нюхаю табак. Запах сухого дыма возвращает меня в прошлое. В те времена, когда мы с парнями после работы выходили на крыльцо, и Серега стрелял у меня мелочь на кофе, а сам покупал "Парламент". Мы говорили о новых патчах для сервера, о тупых пользователях, которые не умеют вставлять картриджи в принтер. Это казалось таким важным. Нам казалось, что если сервер ляжет, это конец света. Смешно. Сервер лежит уже три недели, и мир не перезагрузился.

Я назвал эту главу "Тишина после крика", потому что крик кончился. Я больше не слышу людей. Только их и их. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что я последний. Абсолютно последний человек в городе. От этой мысли у меня холодеет в груди, но странное, извращенное чувство освобождения тоже приходит. Мне не перед кем отчитываться. Мне не нужно притворяться смелым. Я могу записывать эти мысли и никому их не показывать. Но я знаю, что я не последний. Таких, как я, прячущихся по щелям, еще десятки, может, сотни. Просто мы не высовываемся. Просто мы ждем, пока кто-то другой придет на помощь. Но помощь не придет. Это я тоже понял. Армия пала. Правительство эвакуировалось или погибло. Спасать нас некому. Завтра мне придется выйти за водой. Я пойду в соседний подъезд через чердак, так безопаснее. Я возьму с собой дневник. Если я не вернусь, пусть эти записи останутся здесь. Может быть, через много лет кто-то найдет их, когда все это кончится. И прочитает. И узнает, что жил на свете такой Дима Крапивин, тридцати пяти лет, который очень любил тишину, пока не узнал, какая она страшная на самом деле.

Глава вторая: Неожиданная находка

Удивительно, насколько гибким становится человеческое сознание, когда его припирают к стенке. Прошло еще три дня с моей последней записи. Три дня, за которые я, кажется, прожил маленькую жизнь и чуть не умер окончательно. Я сижу сейчас в новом месте, пишу при свете свечи, и руки до сих пор слегка дрожат. Но это приятная дрожь, дрожь от адреналина, который еще не до конца растворился в крови. Я сделал невозможное — я нашел нечто, что в корне изменило мое положение. Или изменит, если мне хватит ума правильно этим воспользоваться. Но обо всем по порядку, потому что иначе я запутаюсь в собственных мыслях, а этот дневник — мой единственный способ не сойти с ума.

На следующий день после того, как я закончил писать предыдущую главу, вода кончилась полностью. Я допил последнюю бутылку, оставив на донышке глоток на крайний случай, и понял, что тянуть больше нельзя. Страх смерти от обезвоживания пересилил страх быть съеденным. Это вообще интересная механика выживания: страхи конкурируют друг с другом, и побеждает тот, который ближе к телу. Жажда — это непосредственная, клеточная угроза. Она жжет изнутри, сушит язык, делает губы похожими на наждачную бумагу. Зомби — это угроза внешняя, вероятностная. Может, встречу, а может, и нет. А без воды я умру гарантированно и довольно быстро. Я выбрал риск.

Выходить через подъезд я не решился. После того случая с одноглазым мертвецом, который скребся в мою дверь, я понял, что лестничная клетка — это смертельная ловушка. Там только один путь отхода, и если тебя зажмут на этаже, деваться некуда. Я решил использовать чердак. В старых панельных домах чердаки часто соединяют подъезды, и если повезет, можно перебраться в соседнюю секцию, не выходя на улицу. Теоретически там тоже могли быть квартиры с нетронутыми запасами. План был прост: подняться наверх, пройти по чердаку, спуститься в соседний подъезд и проверить ближайшие квартиры. Вода, консервы, медикаменты — все, что попадется.

Чердак встретил меня запахом пыли, голубиного помета и еще чем-то сладковато-гнилостным. Я молился, чтобы это было мертвое животное, а не что-то другое. Фонарик с красным фильтром давал очень тусклый свет, и приходилось буквально на ощупь пробираться между балками, трубами и кучами какого-то хлама. Жильцы десятилетиями таскали сюда старую мебель, сломанные лыжи, коробки с никому не нужными книгами. В этом лабиринте из прошлой жизни было что-то трагикомичное. Я наткнулся на пыльный телевизор "Рубин" с выпуклым экраном и чуть не рассмеялся в голос. Вот он, символ эпохи, которая канула в лету. Теперь это просто кусок пластика и стекла, никому не нужный и даже не опасный.

Я продвигался медленно, стараясь не шуметь. Каждый шаг отдавался скрипом половиц, и я замирал на месте, прислушиваясь. Тишина. Только ветер завывал в вентиляционных отверстиях. Я дошел до люка, ведущего в соседний подъезд, но он оказался заперт изнутри. Пришлось повозиться с монтировкой, и этот звук — скрежет металла о металл — казался мне оглушительным, как выстрел из пушки. Наконец замок поддался, и я спустился по ржавой лестнице на площадку верхнего этажа.

Здесь было тихо, как в склепе. Я проверил глазки на дверях — ничего подозрительного. Квартиры на девятом этаже, номера семьдесят вторая и семьдесят третья. Я выбрал ту, что справа, потому что ее дверь была приоткрыта. Это могло означать, что внутри уже побывали мародеры, но могло означать и то, что хозяева убегали в спешке и не успели запереться. В любом случае, проверять стоило. Я вошел внутрь, держа монтировку наготове.

Квартира оказалась трехкомнатной, и судя по обстановке, здесь жила семья с детьми. В коридоре валялись детские ботинки, на стене висели рисунки акварелью, пришпиленные скотчем к обоям. Домик, солнышко, человечки с палочками вместо рук. На меня накатила такая волна тоски, что я на мгновение забыл, зачем пришел. Дети. Что стало с этими детьми? Успели ли они убежать? Или их превратили в тех маленьких, шустрых тварей, которых я видел из окна пару раз? От этой мысли меня затошнило, и я приказал себе не думать об этом. Не думать. Только не сейчас. Сейчас я должен найти воду.