Сергей Патрушев – Апокалипсис. Записки выжившего (страница 3)

Кухня была пуста. Шкафы распахнуты, на полу рассыпана крупа, которую уже начали пожирать насекомые. В углу стояла опрокинутая бутыль для воды, абсолютно сухая. Я чертыхнулся и пошел дальше. В гостиной тоже ничего полезного. Диван, телевизор на стене, разбитая рамка с фотографией. Я поднял ее. Мужчина, женщина, две девочки, примерно семи и десяти лет. Все улыбаются, на заднем плане море. Крым, судя по скалам. Я аккуратно положил рамку обратно, лицом вверх. Не знаю, зачем я это сделал. Возможно, из уважения к мертвым. Или из надежды, что они живы и когда-нибудь вернутся за этой фотографией.

Оставалась последняя комната, дверь в которую была закрыта. Я приложил ухо к дереву — тишина. Ни шарканья, ни стонов. Я медленно повернул ручку, готовый в любой момент отскочить, и вошел. Это была детская. Двухъярусная кровать, письменный стол, шкаф с одеждой. И никого. Я выдохнул и начал осматриваться. Под кроватью стоял пластиковый контейнер с игрушками, который я отодвинул в сторону. За ним, в углу, была небольшая спортивная сумка. Я расстегнул молнию и чуть не закричал от радости. Внутри лежали три полуторалитровых бутылки с водой и упаковка галет. Кто-то предусмотрительно собрал "тревожный чемоданчик" для ребенка, да так и не забрал его. Или не смог забрать. В любом случае, мне повезло. Я залпом выпил почти половину бутылки, чувствуя, как живительная влага разливается по телу, и почувствовал себя почти счастливым. В этот момент я заметил дверь. Узкую, оклеенную теми же обоями, что и стена. Если бы я не присматривался, ни за что бы не заметил. Встроенный шкаф или кладовка. Я подошел и дернул за ручку. Дверь не поддавалась. Заперто изнутри.

И тут я услышал звук. Тихий, едва различимый звук, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом. Это был не стон мертвеца и не шарканье. Это было дыхание. Частое, поверхностное, испуганное дыхание живого существа. Человека. Я замер на месте, не зная, что делать. Сердце колотилось где-то в горле. Живой человек? Здесь? В запертой кладовке? Это могло быть ловушкой. Или это мог быть такой же выживший, как я, который спрятался и боится выходить. Но это мог быть и больной, укушенный, который вот-вот обратится. Я колебался ровно минуту, а потом тихо постучал костяшками пальцев по двери.

— Эй, — сказал я севшим голосом. — Я живой. Я не причиню вреда. Если ты там и ты живой, отзовись.

Тишина. Дыхание на секунду замерло, а потом возобновилось, еще более частое. Тот, кто сидел внутри, явно испугался еще больше. Я попробовал снова.

— Меня зовут Дима. Я ищу воду и припасы. Я без оружия, — соврал я, потому что монтировка была у меня за поясом. — Если ты меня слышишь, дай знак. Я могу помочь.

Прошло, наверное, секунд тридцать, прежде чем я услышал щелчок замка. Дверь медленно приоткрылась на пару сантиметров, и в щели показался глаз. Огромный, серый, обрамленный светлыми ресницами. Глаз смотрел на меня с ужасом и надеждой одновременно. Я сделал шаг назад, чтобы не пугать, и поднял руки, показывая, что я действительно не опасен.

— Выходи, — прошептал я. — Здесь никого нет. Только я.

Дверь открылась шире, и я увидел ее. Девочка. Та самая, с фотографии, старшая. Лет десяти, может, одиннадцати. Худющая, как скелет, в грязной пижаме с единорогами. Светлые волосы свалялись в колтуны, на лице разводы от слез. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах читалась такая смесь отчаяния и решимости, что у меня перехватило дыхание. Она держала в руке кухонный нож, маленький, для чистки овощей, но держала его вполне профессионально — лезвием вперед, не дрожа. Этот ребенок был готов защищаться до последнего.

— Ты не укушенный? — спросила она, и ее голос был сиплым от долгого молчания и обезвоживания.

— Нет. Я здоров. А ты?

— Тоже, — она опустила нож, но не убрала его. — Вы один? С вами никого?

— Один. Абсолютно.

Девочка еще несколько секунд изучала меня взглядом, а потом, видимо, приняв решение, открыла дверь полностью. Внутри кладовки я увидел подобие гнезда: одеяла, подушки, несколько упаковок с едой, бутылки с водой, фонарик. Она сидела здесь, судя по всему, довольно долго.

— Меня зовут Аня, — сказала она, выходя наружу. Двигалась она неуклюже, как будто затекли все мышцы. — Я слышала, как вы ходили по квартире, но думала, что это они.

— Ты одна здесь? Где твои родители? — спросил я, хотя ответ уже знал.

Аня опустила глаза, и на мгновение мне показалось, что она сейчас заплачет. Но нет, она сдержалась. Только сглотнула ком в горле и сказала:

— Папа ушел за помощью и не вернулся. Мама... Мама заболела. Она стала странной, а потом перестала меня узнавать. Она пыталась меня укусить. Я заперлась здесь. Я слышала, как она ходила за дверью, царапалась и стонала. А потом все стихло. Я не знаю, сколько дней прошло. Наверное, много.

Меня пробрал озноб. Ребенок просидел в темной кладовке несколько недель, слушая, как ее собственная мать, превратившаяся в чудовище, пытается до нее добраться. Это было настолько чудовищно, что я не находил слов. Я просто стоял и смотрел на эту маленькую девочку, которая пережила кошмар, по сравнению с которым мои приключения были легкой прогулкой.

— Ты очень смелая, Аня, — сказал я наконец. — Очень.

Она ничего не ответила, только плечи чуть дрогнули. Я протянул ей бутылку с водой, которую нашел в сумке. Она взяла ее и начала пить медленно, маленькими глотками, явно наученная горьким опытом экономить. Я смотрел на нее и понимал, что мой мир только что перевернулся. До этого момента я был одиночкой, отвечающим только за свою жизнь. Я мог рисковать, мог прятаться, мог принимать решения, ни с кем не советуясь. Теперь у меня на руках оказался ребенок. Чужой ребенок, которого я не знаю, который не знает меня, но который по какой-то нелепой случайности выжил и доверился мне. И я не имел права его бросить. Просто не имел права. Я вспомнил Серегу, которого я бросил в супермаркете, и понял, что второй такой ошибки моя совесть не переживет.

Я потратил еще час на то, чтобы собрать все полезное, что осталось в квартире. Аня показала мне, где ее мама хранила аптечку, и мы взяли бинты, йод, обезболивающее. На кухне, под раковиной, я нашел еще две бутылки воды. В кладовке у Ани был небольшой запас еды, который мы тоже упаковали в рюкзак. Девочка двигалась медленно, но очень осмысленно, помогая мне искать и сортировать. Было видно, что она умна и наблюдательна. Когда я спросил, хочет ли она взять с собой что-то личное, игрушку или книгу, она на секунду задумалась, а потом достала из кладовки маленький блокнот и карандаш.

— Я тоже веду дневник, — сказала она, и в ее голосе впервые промелькнуло что-то похожее на гордость. — Записываю дни. Чтобы не забыть.

Мысль о том, что этот ребенок в темноте, наедине с ужасом, вел подсчет дням, поразила меня до глубины души. Я ничего не сказал, просто кивнул, и мы продолжили сборы.

Возвращение в мою квартиру было рискованной операцией. Я боялся, что Аня не сможет идти быстро и бесшумно, но она оказалась поразительно ловкой и тихой. Мы прошли через чердак, и я снова запер за нами люк. Когда мы наконец оказались в моей берлоге, за баррикадой из комода и холодильника, я почувствовал, как напряжение последних часов отпускает меня. Я запер дверь на все замки, проверил окна и только потом позволил себе сесть на пол и выдохнуть. Аня стояла посреди комнаты, оглядываясь по сторонам. Ее взгляд был цепким, оценивающим. Она не выглядела испуганной, скорее, сосредоточенной, как солдат, проверяющий периметр на наличие угроз.

— Здесь безопасно? — спросила она.

— Более-менее. Я живу здесь несколько недель, и пока никто не пытался войти.

— Хорошо, — она села на край дивана, положив свой нож рядом с собой. — Я буду вам помогать. Я умею готовить еду и знаю, как делать перевязки. Мама была медсестрой.

Я усмехнулся про себя. Этот ребенок, переживший ад, предлагает мне помощь. Наверное, мне стоило бы сказать что-то ободряющее, что-то взрослое и уверенное. Но я не нашел слов. Вместо этого я просто сказал:

— Договорились. Будем помогать друг другу.

Так началась наша совместная жизнь. Я, тридцатипятилетний неудачник-сисадмин, и десятилетняя девочка с кухонным ножом и стальной волей. Мы сидели в темной квартире, ели галеты и разговаривали шепотом. Аня рассказала мне свою историю. Она была в школе, когда началась тревога. Учительница велела всем прятаться под парты, но папа приехал за ней на машине и забрал домой. Они сидели вчетвером — мама, папа, Аня и ее младшая сестра Катя — и ждали помощи. Помощь не пришла. Папа пошел к сослуживцу, у которого было оружие, и не вернулся. Мама сначала просто плакала, а потом у нее поднялась температура. Она металась в жару, а потом начала говорить странные вещи. Аня спряталась в кладовке вместе с Катей, когда мама в первый раз попыталась их укусить. Но Катя заплакала, и мама нашла их. Аня успела задвинуть дверь перед самым носом у мамы, но Катя осталась снаружи. Она замолчала на секунду, рассказывая это, и я понял, что эту часть истории она заперла где-то глубоко внутри себя и не собирается продолжать. Я не стал расспрашивать. О Кате я больше никогда не спрашивал.

Сегодня мы прожили вместе первый день. Я показал Ане, как я занавешиваю окна, как проверяю глазок, как двигаюсь по квартире, чтобы не создавать шума. Она слушала внимательно, не перебивая. Потом, когда наступила ночь, я зажег свечу и сел писать этот дневник. Аня уснула на диване, свернувшись калачиком. Ее лицо во сне разгладилось, и она стала похожа на обычного ребенка, который устал после долгого дня. Только нож лежал у нее под подушкой, и рука сжимала рукоять даже во сне. Я смотрел на нее и думал о том, что это, наверное, самое ценное, что я нашел за все время апокалипсиса. Не воду, не еду, а живого человека. Ребенка. Ответственность, которая будет тянуть меня вперед, когда мои собственные силы закончатся. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, сколько мы протянем в этом городе. Но теперь у меня есть причина жить. И это уже немало.