Сергей Патрушев – Апокалипсис. Записки выжившего (страница 1)

Сергей Патрушев

Апокалипсис. Записки выжившего

Глава первая: Тишина после крика

Я никогда не думал, что тишина может быть такой оглушительной. Раньше я мечтал о тишине. Мечтал, чтобы сосед за стеной перестал сверлить в воскресное утро, чтобы сигнализации машин за окном замолчали, чтобы телефон перестал разрываться от рабочих уведомлений. Тишина казалась мне благословением, какой-то несбыточной утопией среди бетонных коробок спального района. Теперь у меня ее в избытке. Теперь тишина проникает в уши, как вата, смоченная свинцом, и давит на барабанные перепонки до головной боли. Я, Дмитрий Сергеевич Крапивин, тридцати пяти лет от роду, бывший системный администратор, а ныне непонятно кто, сижу в полуразрушенной квартире на пятом этаже и слушаю мир, которого больше нет. Вроде бы нужно радоваться, что нет криков, нет воя сирен, нет того животного, надсадного рычания, которое последние несколько недель стало саундтреком нашей погибающей цивилизации. Но от этой тишины мне хочется выть самому.

Я нашел эту тетрадь в разгромленном канцелярском магазине на углу Ленина и Мира. Странно, да? Ленина и Мира. Улицы, названные в честь вождя и абстрактного понятия, которое мы так бездарно просрали. Магазин был разнесен под ноль, но среди рассыпанных ручек и выпотрошенных папок я увидел ее. Толстая, девяносто шесть листов, в клеточку, с твердой обложкой грязно-зеленого цвета. Как будто ждала меня. Я взял несколько ручек, проверил, какие пишут, и сунул в рюкзак. Возвращаться в тишину пустой квартиры без возможности выговориться было невыносимо. Говорить с самим собой вслух — это, говорят, первый шаг к безумию. А писать — это вроде как коммуникация. Пусть и с самим собой из прошлого, который будет перечитывать эти строки через неделю или месяц, если доживет.

Сегодня двадцать шестой день с того момента, как все полетело в тартарары. Я веду отсчет от первого укуса, который увидел своими глазами. Не по телевизору, когда еще показывали новости, а вживую. Прямо под моим балконом. Баба Зина из второго подъезда, которая вечно кормила голубей, вцепилась в лицо участковому Паше. Просто подошла и, не говоря ни слова, вгрызлась ему в щеку. Ее пальцы, скрюченные артритом, вдруг обрели стальную хватку. Паша орал, а она рвала его лицо, и я видел, как кровь хлещет на ее бежевый плащ. Тогда я еще не знал, что они мертвы. Я думал, это какой-то бешеный психоз. Наркотики в партии круп. Террористическая атака. Я, как дурак, схватил скалку и побежал вниз, чтобы помочь. Сейчас я понимаю, что это была глупость несусветная. Если бы я тогда выбежал из подъезда, меня бы сожрали через две минуты. Но дверь в тамбур заклинило, пока я с ней возился, Паша уже перестал кричать, а баба Зина, шатаясь, побрела прочь, оставляя за собой бурый след. У нее в волосах запутался голубиный пух, я запомнил это очень четко. Пух и кровь. Сочетание нелепое и жуткое.

Мир вымер не за один день. Первую неделю я сидел на работе. Мы, сисадмины, народ такой: если сервер пиликает, значит, жизнь продолжается. Мы с Серегой и Антохой сидели в серверной, пили растворимый кофе и смотрели, как падает сеть. Сначала отвалился сегмент с внешним миром. Новостные сайты еще грузились, но с чудовищным скрипом. Потом перестали отвечать корпоративные серверы в других городах. Мы все перезагружали, матерились на провайдера, звонили начальству, но начальство не брало трубки. В офис никто не пришел. Мы остались втроем в огромном здании бизнес-центра, вооруженные клавиатурами и кружками с надписью "Не трогай, убьет". Антоха ушел первым. Сказал, что у него жена на восьмом месяце и он должен ее забрать из их квартиры в Чертаново. Серега пытался его отговорить, кричал, что там ад, что по радио передают про тотальную эвакуацию, но только в восточные районы за реку. Антоха не послушал. Я видел, как он выбежал на парковку, сел в свою старую "Киа" и уехал. Больше я его не видел. Надеюсь, он успел к жене. Надеюсь, они не мучились. Серега пропал через два дня после того, как мы вышли из офиса за припасами. Мы разделились в супермаркете. Я пошел за консервами, он за медикаментами. Я ждал его у касс два часа, пока в торговом зале не начали гаснуть лампы одна за другой, и в этом жутком полумраке я услышал шаги. Шаркающие, множественные, нечеловеческие. Я струсил и убежал. Бросил его. Просто взял свою коробку с тушенкой и побежал, не оглядываясь. Если Серега жив, и он читает это, — прости меня, друг. Я тварь дрожащая, а не герой.

Сейчас мое убежище — это двушка в старом панельном доме. Квартира номер сорок три. Я не знаю, кто здесь жил раньше. Какие-то люди, которые успели уехать или не успели стать этими тварями. Внутри все перевернуто, но это дело рук мародеров, а не мертвецов. Кровь на кухне старая, коричневая, уже не пахнет. Я забаррикадировал входную дверь тяжелым комодом и холодильником. Это надежнее, чем замок. Главное окно выходит во двор-колодец, и это спасение, потому что с улицы не видно, что внутри кто-то живет, а звуки в колодце гаснут, не вылетая наружу. Я завесил окно тремя слоями плотных штор, которые нашел в шкафу. Свет зажигаю только ночью, и то использую маленький налобный фонарик с красным фильтром. Он почти не заметен. Днем я сижу в полумраке и слушаю. Это мое главное занятие теперь — слушание.

Самое страшное, что я понял за эти дни, — я совершенно не готов к такой жизни. Мне тридцать пять, у меня небольшая лысина, которую я маскировал, отращивая пряди на затылке, небольшой живот от сидячей работы и полное отсутствие навыков выживания. Я не умею охотиться, не умею ориентироваться по звездам, не умею вскрывать машины без ключа. Я даже костер с первой спички развести не могу. Я продукт цивилизации, приспособленный для жизни в террариуме с климат-контролем и доставкой пиццы. Единственное, что я умею, — это настраивать роутеры и поднимать виртуальные машины. Сейчас это бесполезное знание, как мертвый язык. Если бы мне год назад кто-то сказал, что я буду мечтать о работающем лифте больше, чем о новом процессоре "Интел", я бы рассмеялся ему в лицо. А сейчас я понимаю, что лифт — это вершина эволюции. Это безопасное перемещение в вертикальной плоскости. Я хожу по подъездам и проверяю, нет ли засады, на каждый шорох дергаюсь так, что зубы стучат. Я стал похож на затравленного зверька, и мне это ненавистно.

Сегодня утром я спускался на третий этаж. У меня есть план проверить все квартиры в моем подъезде, потому что запасы воды начинают подходить к концу. Гречка и тушенка у меня еще есть, но питьевая вода — это проклятие. Водопровод встал еще на прошлой неделе, из кранов сначала пошла рыжая слизь, потом просто загудело и стихло. Я набирал воду в ванну, пока она шла, но много не унесешь и не сохранишь в открытой емкости. Вода зацвела, даже несмотря на то, что я сыпал туда таблетки хлорки. Теперь у меня осталось шесть полуторалитровых бутылок из запасов тех бедолаг, что жили здесь до меня. Этого мало. Очень мало. Выходить на улицу средь бела дня — самоубийство. Они, конечно, не такие быстрые, как в кино, они не бегают, но их много. И они тупые, но настойчивые. Как заевшая пластинка. Увидят — пойдут. Шарк, шарк, шарк. Этот звук теперь преследует меня даже во сне.

Сон. Я почти перестал спать нормально. Я забыл, что такое проспать больше трех часов подряд. Стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором встает лицо Сереги. Я придумываю диалоги, в которых я возвращаюсь за ним, в которых мы вместе отбиваемся от толпы и уходим в закат, как герои боевика. Но на самом деле я просто убежал, толкая тележку с гречкой. Я бросил его в том супермаркете "Пятерочка", между стеллажом с чипсами и витриной с охлажденной рыбой, откуда уже несло тухлятиной. Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту, и мне кажется, что я слышу его голос снизу: "Дима, ты где?". Но это не он. Это ветер, это сквозняк в вентиляционной шахте, это крысы, которые расплодились в неимоверных количествах, почуяв свободу и горы мертвечины.

Кстати о мертвых. Я заметил удивительную вещь. Они разлагаются, но не так, как обычные трупы. Процесс гниения замедлен. Не знаю, вирус это делает или что-то еще, но та же баба Зина, которую я видел из окна на прошлой неделе, выглядела так, будто умерла дня три назад, хотя прошло уже три недели. Кожа стала серой и плотной, похожей на мокрый пергамент, но она не оплыла, не вздулась так, как это показывают в кино. Она просто медленно высыхала на ходу. Это значит, что они могут функционировать долго, очень долго. Это плохая новость для меня. Я рассчитывал на русскую зиму, на морозы. Если бы они перемерзли и перестали шевелиться, я бы мог спокойно передвигаться. Но пока на улице только слякоть и промозглый ветер. Нужно ждать настоящих холодов. Но доживу ли я до них в этих четырех стенах?

Я веду этот дневник, потому что мне нужно зафиксировать реальность. Иначе мне кажется, что я схожу с ума. Время перестало быть прямой линией, оно свернулось в клубок. Я могу сидеть и смотреть в одну точку на обоях часами, а кажется, что прошло пять минут. Или наоборот, выгляну в окно на секунду, а за окном уже ночь. Я перестал различать дни недели. Вчера я долго пытался вспомнить, какой сегодня день, и понял, что это абсолютно не имеет значения. Вторник или суббота — какая разница, если никто никуда не спешит, если нет работы, нет выходных, а есть только цикл "опасно-безопасно", "светло-темно". Я решил вести этот дневник, чтобы сохранить себя как личность. Чтобы не превратиться в животное, которое только прячется и жрет. Письмо упорядочивает мысли. Когда я вывожу буквы на бумаге, я все еще человек. Я все еще Дима Крапивин. Помню, как в школе нас заставляли вести читательские дневники. Как же я ненавидел это занятие. Писал краткое содержание "Войны и мира" на коленке, сокращая до абсурда. А сейчас я бы многое отдал, чтобы просто сесть в кресло и прочитать обычную книгу, а не эту кровавую хронику вокруг меня. Но книги остались в разбомбленных библиотеках и залитых водой квартирах. Теперь моя жизнь — это единственная книга, и я обязан ее записать, даже если ее никто никогда не прочтет. Особенно, если никто никогда не прочтет.