Сергей Патрушев – Апокалипсис. Поиск жены (страница 3)

Он наклонился ближе, запахло чесноком и машинным маслом. — Мой кореш ходил туда месяц назад. Привез странную штуку. Похожа на компас, только стрелка крутится бешено и светится синим. Говорил, ведет к воде. Живой воде. Той, что раны затягивает. Его через неделю собаки съели, а приборчик я прибрал. Могу сменять. На воду. Двадцать литров чистой. Или на инфу. Я знаю обходную тропу мимо Орды. Старая узкоколейка. Заброшены туннели. Ржавчина там такая, что свод сыпется, зато патрулей нет. Проводником пойду. За половину груза, что вынесешь. Имя мое — Батон.

Андрей смотрел на этого огромного, нелепого и смертельно опасного человека. Батон не просил аванса. Он предлагал сделку. В мире, где слово стоило меньше плевка, это было почти родственной клятвой.

— Почему помогаешь? — спросил Андрей. — Из-за шутки? — Из-за шутки живут только идиоты, — фыркнул Батон. — Я помогаю, потому что Свищ зажрался. Скоро начнет своих резать, чтоб хабар не делить. А ты… ты неправильный. Ты улыбаешься, когда страшно. Такие либо первыми дохнут, либо уходят дальше всех. Мне надоело дохнуть на одном месте. Хочу увидеть море. Говорят, оно там соленое. Никогда не ел ничего соленого, кроме слез.

Андрей задумался. Туннели звучали как ловушка. Но альтернатива — ехать по открытой степи под прицелом Огненных Цепей — звучала как гарантированное погребение.

— Двадцать литров воды у меня есть, — сказал Андрей. — В бункере плесенью пошла, пить нельзя, технику мыть — самое то. Плюс отдаю вон тот спальник. Синтетика, греет даже мокрым. Батон осмотрел спальник, взвесил его в огромных лапищах. Кивнул. — По рукам. Выходим через час. Луна пойдет на убыль, стража на вышках будет спать. Проверь колеса своего самоката, чистый. До Ока-реки нам придется бежать очень быстро.

Батон бесшумно растворился в тенях рынка.

Андрей остался один. Он вытащил карту. Посветил на нее диодом фонарика. Нашел ниточку железной дороги, уходящую на юго-запад. Тонкая линия среди коричневых пятен зараженных зон. Последний известный маршрут. Последняя надежда.

Он отстегнул флягу, свинтил крышку и глотнул теплой, отдающей пластиком воды. Марина. Если она прошла этим путем, если ее следы ведут сквозь сухие туннели, он пройдет за ней.

Андрей поднял голову. Серое небо начало сочиться редким, мелким дождем. Капли падали на лицо, смывая грязь и пот последних часов. Он чувствовал вкус соли на губах. То ли дождь был соленым от испарений мертвого моря, то ли это сказывалось напряжение. Он стер влагу перчаткой, забросил рюкзак на плечи и пошел искать свой транспорт. Время игры в кости закончилось. Начиналось время долгого пути домой.

Глава 2. Бар "У Последнего Пессимиста"

Тула встретила их запахом горелого сахара.

Этот аромат был настолько густым, приторным и неуместным среди серой пыли и остовов бронетехники, что первые полчаса Андрей физически не мог сглотнуть слюну. Он стоял на гребне холма, где когда-то заканчивалась объездная дорога, и смотрел на город-призрак. Тула сгорела красиво, если можно применить это слово к массовой гибели людей. Огонь прошел по ней избирательно, словно пьяный художник с огнеметом. Спальные районы превратились в черные зубья, торчащие из земли, а вот исторический центр… Центр оплавился. Кирпичные стены кремля покрылись стекловидной глазурью вишневого цвета, купола храмов просели внутрь, как проколотые мячи, а асфальт превратился в волнистое черное стекло, отражающее тусклое небо.

Но самым страшным был самоварный завод. Вернее, то место, где он находился. Огромные чаны с патокой и сахарным сиропом для кондитерской фабрики лопнули от жара тридцать лет назад. Сироп выплеснулся на улицы, смешался с дождями и бетонной крошкой, застыв причудливыми, искрящимися на свету сталагмитами. Сейчас ветер гонял по этим стеклянным джунглям мелкую угольную пыль, и она скрипела на зубах Андрея вкусом дешевой карамели.

— Сладкая смерть, — хмыкнул Батон, сплевывая вязкую слюну за борт квадроцикла. — Говорят, те, кто оказался здесь в день удара, умерли счастливыми. Задохнулись в парах жженного сахара быстрее, чем поняли, что кожа плавится. Я бы предпочел пулю.

Андрей ничего не ответил. Он поправил респиратор. Фильтр Свища работал исправно, отсекая сладкую вонь, но глаза слезились. Они пробирались через город уже третий час, ведя свои машины — старый, гремящий костями эндуро Андрея и переделанный под три оси грузовой трайк Батона — буквально по трупам улиц. Приходилось постоянно петлять, объезжая провалы, заполненные густой, черной жижей неизвестного происхождения. Иногда эта жижа пузырилась, выпуская наружу пузырь метана, пахнущий тухлыми яйцами и детским питанием.

Они искали воду. Любой анклав строится вокруг воды или энергии. В Туле не было ни того, ни другого в чистом виде. Зато здесь была геотермальная активность — земля местами дышала жаром, подогреваемая остатками каких-то подземных коммуникаций. И именно этот жар позволил выжить одному странному месту.

Батон остановил свой трайк у перекрестка, заваленного скелетами детских колясок. Он указал стволом обреза вниз, в темноту подвального окна жилого дома сталинской постройки. — Пришли, — сказал великан. — Только учти, чистый, там народ нервный. Стволы на входе сдавать обязательно. У них правило такое. Оставишь при себе нож длиннее ладони — будешь танцевать со своей селезенкой на полу.

Вход в бар выглядел как пасть сказочного чудовища. Массивная стальная плита, явно снятая с банковского хранилища, лежала под углом, прислоненная к пролому в стене. Изнутри тянуло теплом, запахами жареного лука, табака и кислым духом перебродившего зерна. А еще оттуда доносился звук. Скрипичный плач. Кто-то играл Рахманинова на расстроенном инструменте, отчаянно фальшивя на высоких нотах.

Андрей снял автомат, вытащил рожок, передернул затвор, выбрасывая патрон из ствола, и положил оружие на общую полку у входа. Рядом лег тяжелый пистолет Токарева и нож. Батон оставил только обрез двустволки, демонстративно повесив его дулом вниз на пояс так, чтобы снять было невозможно без ампутации пальцев. — Порядок, — кивнул Батон охраннику — одноглазому парню с лицом, похожим на плохо прожаренный блин. — Это со мной. Не бузит, платит наличными.

Спуск занял десяток крутых ступеней. Когда тяжелая дверь внизу закрылась, отрезав внешний мир, Андрею показалось, что он попал в машину времени, откатившуюся на полвека назад.

Подвал был огромен. Бывшая холодильная камера ресторана. Потолок поддерживали толстые колонны, обложенные белым кафелем, который сейчас потемнел от копоти тысяч свечей. Свет давало электричество. Настоящее, стабильное, мигающее теплым желтым накалом лампочек Эдисона. Где-то внизу действительно бил горячий источник; трубы отопления, обмотанные асбестовыми лохмотьями, едва слышно шипели, отдавая тепло пространству. Здесь было почти уютно. Настолько, насколько может быть уютно в склепу.

За длинными столами сидели люди. Но это были не рейдеры Рязани-Сити. Там царило право кулака. Здесь же висело облако тяжелой, философской усталости. Мужчины в чистых, хоть и залатанных свитерах. Женщины с замысловатыми прическами, сделанными при свете керосинки. Здесь читали книги — Андрей заметил стопки пожелтевших томиков прямо на полу рядом с одним из столов. Здесь играли в шахматы выточенными из хлеба фигурками. Люди пили, но делали это тихо, методично, словно выполняли важную медицинскую процедуру.

Прямо по центру зала возвышалась стойка из мореного дуба, которая, казалось, пережила даже ядерный взрыв, лишь покрывшись сеткой мелких трещин. За ней орудовал человек, которого иначе как Хранителем Печали назвать было нельзя. Высокий, абсолютно лысый старик с бородой до пояса. На носу у него сидели очки в золотой оправе без одного стекла. Одет он был в бархатный жилет поверх рубашки с манжетами. Манжеты были ослепительно чистыми и скреплялись запонками из стреляных гильз калибра 7.62.

Старик протирал стакан белой тряпицей с таким видом, будто от чистоты этого стекла зависела судьба галактики. — Опять ты, Батон, — проскрипел старик, не поднимая глаз. — Своим ходом таракана привез? — Таракан самостоятельный, Еремей, — гулко ответил Батон, занимая место у стойки. — Налей ему твоего фирменного уныния. Парень ищет женщину. Значит, платить будет долго и много, пока надежда не кончится.

Еремей — бармен — наконец поднял взгляд. Глаза у него были бледно-голубые, водянистые, лишенные всякого выражения. Он посмотрел на Андрея, оценил слой дорожной грязи на его плаще, мозоли на руках, пустой чехол от ножа на поясе. — Искать женщин после тридцати лет зимы — это самая дорогая форма безумия, юноша, — произнес Еремей. Голос у него был глубокий, поставленный, какой бывает у старых актеров МХАТа. — Безумие стоит пять гильз за глоток. Платишь вперед.

Андрей выложил на стойку латунь. Старик ловким движением смахнул ее в ящик, достал темную бутылку без этикетки и плеснул в граненый стакан янтарной жидкости.

Андрей понюхал. Нос уловил сложную гамму: дуб, мед, легкая нота плесени и что-то неуловимо аптечное. Он сделал глоток. Самогон прокатился по пищеводу жидким огнем, но во рту оставил послевкусие настоящего коньяка, которого Андрей никогда не пил, но о котором читал в довоенных книгах. Напиток согрел желудок и заставил дрожь в коленях отступить. — Крепко, — выдохнул Андрей. — Это настойка на корнях мандрагоры, которую мы выращиваем в четвертом коллекторе, — скучающим тоном пояснил Еремей. — Помогает принять неизбежность смерти. Или хотя бы смириться с ценой на фильтры. Зачем тебе женщина? Хочешь сделать ей больно? У нас тут есть отличные инструменты в подсобке, могу договориться. — Хочу найти живой, — сухо ответил Андрей. — Зовут Марина. Рост метр семьдесят. Каштановые волосы, коротко стриженные. Шрам от ожога на левом предплечье в форме капли. Поет, когда режет лук.