Сергей Патрушев – Апокалипсис. Поиск жены (страница 4)
Еремей перестал протирать стакан. Впервые за все время в его глазах мелькнул интерес. Профессиональный интерес гробовщика, которому принесли нестандартный заказ. — Поет… — повторил он. — В мире осталось мало певцов. Все больше крикунов. Ты знаешь, парень, почему я назвал эту дыру «У Последнего Пессимиста»? — Потому что оптимисты давно съели друг друга? — предположил Андрей. — Нет. Оптимизм требует веры в чудо. Пессимизм требует веры в логику. Я самый большой идеалист в этом городе, потому что мой бизнес построен на уверенности клиентов, что завтра будет хуже, чем сегодня. Я единственный гарантирую стабильность упадка.
Он наклонился через стойку, приблизив свое лицо к лицу Андрея. От старика пахло сухой бумагой и спиртовым антисептиком. — Две недели назад, — прошептал Еремей, — сюда спускались караванщики. Южане. Торговцы оружием из-под Воронежа. Лица у них были такие, будто они лично похоронили Бога и теперь ищут свидетелей для завещания. С ними была девка. Лихая. Волосы короткие, торчат ежиком — экономит на шампуне, значит, в пути давно. Левую руку бинтовала очень аккуратно, боялась мочить. Знаешь, как выглядят старые ожоги? Кожа глянцевая, натянутая. Она прятала руку, но шрам видела моя девочка-официантка, когда подавала им рагу. Девка пела. Что-то тихое, надрывное. Про кузнечика, кажется. Сидела на ящике с гранатами и плакала, пока остальные считали патроны.
Сердце Андрея пропустило удар, а затем забилось вдвое чаще, отдавая пульсом в висках. Кузнечик. Та самая дурацкая детская песенка. Совпадений такого уровня не бывает. Если только это не чья-то жестокая шутка. Но лица этих южан, описанные Еремеем, не располагали к розыгрышам. — Куда они шли дальше? — спросил Андрей, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — Юг закрыт, — пожал плечами бармен. — Большая Степь высохла окончательно. Земля трескается, ветра несут стеклянную пыль, которая режет легкие лучше наждака. Обычные дороги стерегут Железные Братья — сектанты на ржавых комбайнах. Через них не пройти. Караванщики ушли старым трактом. Через Засечный лес. Но это самоубийство. Лес живет своей жизнью. Деревья там растут со скоростью мысли, корни прорывают фундаменты. Да и зверье… — Мне нужно направление, — перебил Андрей. — Хотя бы азимут.
Еремей вздохнул. Его театральный цинизм испарился, уступая место человеческой, почти отеческой жалости. — Мальчик мой, — сказал он мягко. — Надежда — это самый дефицитный товар. Цена на нее растет пропорционально расстоянию. Я дам тебе карту старого метрополитена. Часть веток выходила на поверхность за городом, переходя в дренажные штольни. Они ведут в сторону Орловского тракта. Это даст тебе километров сорок форы, прежде чем ты окажешься в открытом поле. Но взамен… — Что взамен? — напрягся Андрей. — Патроны? Вода? — Взамен ты мне сыграешь, — Еремей кивнул головой в сторону угла, где на барном стуле стояла старая гитара. Довоенная, шестиструнная, с трещиной на деке, заклеенной синей изолентой. — Ты выглядишь как мясник, который решил переквалифицироваться в археолога. Руки грубые, но чистые. Такие бывают либо у хирургов, либо у тех, кто часто моет их от чужой крови. У тебя в походке ритм. Дай мне стихи.
Андрей растерялся. Он ожидал чего угодно: требования отработать мытьем посуды, драки, попытки ограбления. Но требование прочитать стихи в бандитском кабаке посреди мертвого города звучало как сюрреалистический бред. — У меня нет стихов, — соврал он. На самом деле блокнот с записями лежал на дне рюкзака, обернутый в полиэтилен. Он начал вести его год назад, когда понял, что начинает забывать звучание собственного голоса. — Есть, — уверенно отрезал Еремей. — Иначе ты бы не выжил. Те, кто не рифмует ужас, сходят с ума на первой неделе. Садись. Народ хочет культуры. Сегодня вечер поэзии, раз уж пианино утонуло в канализации.
Бармен громко хлопнул в ладоши. Разговоры за столами медленно стихли. Шахматные партии замерли. Люди поворачивались. Их взгляды не были враждебными. Скорее любопытными. Так смотрят посетители театра на внезапно вышедшего на сцену рабочего сцены.
Андрей почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он ненавидел публичность. Но мысль о Марине, находящейся в компании вооруженных торговцев, придавала смелости. Он взял гитару. Колки провернулись туго, издав жалобный стон. Он провел пальцами по струнам, настраивая их на слух. Звук был глухим, плоским, но узнаваемым.
Он откашлялся. Вспомнил текст. Это было стихотворение, которое пришло ему в голову, когда он хоронил дозорного своего бункера. Тот умер от аппендицита, потому что антибиотики закончились еще пять лет назад. Простая, глупая смерть в мире, где должны были править лазеры и звездолеты.
Андрей пел негромко, почти проговаривая слова речитативом под простенький гитарный бой. Он не старался попадать в ноты. Он вкладывал в каждое слово усталость трех десятилетий выживания. Усталость от холода, от вкуса мокрой резины во рту, от необходимости нажимать на спусковой крючок раньше соседа.
Когда он закончил, в баре повисла тишина. Такая плотная, что казалось, ее можно резать ножом. Никто не шевелился. Девушка-официантка, совсем подросток с бледным лицом, стояла с подносом в руках, и по грязной щеке катилась слеза. Даже Батон, допивающий свою порцию, забыл поставить стакан на стойку.
Затем один из мужчин за дальним столом — седой, интеллигентного вида человек в профессорских очках, перемотанных ниткой — медленно трижды хлопнул в ладоши. Сухой, деревянный звук. К нему присоединился второй. Третий. Вскоре весь подвал взорвался сдержанными, уважительными аплодисментами. Люди улыбались. Не радостно, а благодарно. Словно Андрей только что напомнил им, что они всё ещё люди, способные чувствовать горе, а не просто механизмы по переработке тушенки в калории.
Еремей забрал у него гитару. Протер деку той же белоснежной тряпицей. — Хорошо, — кивнул он. — Очень хорошо. Особенно строчка про пинцет. Это чистая правда бытия. Держи.
Он бросил на стойку сложенный вчетверо пластиковый лист. Карта. Старая, ламинированная схема канализационных коллекторов южной части области. — Вход в коллектор номер четырнадцать — в двух кварталах отсюда, за перевернутым троллейбусом. Там живут бомжи, они проведут тебя до шахт за банку рыбных консервов. Дальше пойдешь один. Штольни сухие, но смотри под ноги. После войны туда сливали химию с заводов. Газ иногда скапливается. Один вдох — и твои легкие станут похожи на швейцарский сыр.
Андрей убрал карту во внутренний карман, ближе к сердцу. — Спасибо, Еремей. Если выберусь… — Не надо, — махнул рукой бармен. — Просто выживи. Хорошая литература нынче пишется кровью на снегу, а не чернилами. Буду ждать продолжения.
Напряжение последних минут схлынуло, оставив после себя звенящую пустоту в голове и дикий, животный голод. Адреналин сожрал последние углеводы в организме. Андрей чувствовал, что если сейчас не съест чего-то горячего, просто потеряет сознание. — Эй, чистый, — раздалось сбоку. — Чего стоишь столбом? Место свободное есть, иди к нам.
Голос принадлежал девушке. Молодой, звонкий, совершенно не вписывающийся в атмосферу кладбищенского покоя бара. Андрей повернул голову.
За угловым столом, сдвинув в сторону кружки с элем, сидели трое. Две девушки и парень. Одеты они были странно: в какие-то перешитые шинели, на ногах — тяжелые берцы, но на шеях повязаны яркие шарфы кислотно-зеленого и оранжевого цветов. Выжившее студенчество. Местный педагогический институт, судя по нашивкам на рукавах, которые пытались сохранить корпоративную символику. — Мы празднуем сдачу сопромата, — весело сообщила та, что позвала его. У нее были веснушки, россыпью покрывавшие переносицу, и ярко-рыжие волосы, собранные в два пучка. — Профессор Уткин принял у нас экзамен прямо здесь. Сказал, что сопротивление материалов жизни мы прошли на отлично. Меня зовут Соня. Это Вера, а это Макс. Выпей с нами, спаситель мира. У тебя вид человека, который только что узнал плохую новость.
Андрей оглянулся на Батона. Великан уже нашел компанию суровых мужиков в углу и вовсю травил байки, размахивая руками. Он был в своей стихии. — Мой сопромат закончился десять лет назад, — усмехнулся Андрей, садясь на предложенный шаткий стул. — Но против компании я ничего не имею.
Соня тут же схватила его за руку и потянула куда-то вглубь зала. — Пойдем! Ребята, расступись!
Макс включил магнитофон. Кассетный, работающий от батареек. Из динамиков полилась музыка. Громкая, ритмичная, электронная. Какой-то старый евродэнс, искаженный помехами, но невероятно бодрый. Для подземелья, освещаемого свечами, это звучало как гимн инопланетной цивилизации.
— Танец последнего курса! — крикнула Вера, худенькая брюнетка с пирсингом в носу. — Главное правило — никто не думает о завтрашнем дне!
Она схватила Андрея за вторую руку. Он попытался отстраниться, сославшись на отсутствие навыков, но девчонки были настойчивы. Они втянули его в центр свободного пространства между столами.