Сергей Патрушев – Апокалипсис. Поиск жены (страница 5)
Это было самое абсурдное зрелище в его жизни. Закаленный убийца мутантов, человек, способный освежевать крысу голыми руками и спать на морозе в сугробе, стоял в кругу смеющихся детей. Соня начала прыгать на месте, тряся рыжими хвостиками. Ее движения были хаотичными, лишенными всякой техники, но наполненными такой чистой, незамутненной радостью, что Андрей невольно засмотрелся.
Вера дергалась, закрыв глаза, запрокинув голову. Макс крутил девушку в зеленом шарфе в нелепом подобии вальса.
— Расслабь плечи! — кричала Соня Андрею сквозь музыку. — Ты танцуешь, как дефибриллятор! Мягче! Представь, что ты водоросль в радиактивном ручье!
Андрей замер на секунду. Затем он вдруг рассмеялся. Впервые за долгие годы он смеялся искренне, до боли в животе, глядя на прыгающую веснушчатую физиономию студентки. Вся тяжесть поиска, страх туннелей, вонь Тульского сиропа и боль от потери Марины отошли на второй план. Остался только ритм басов, отдающийся в половицах, липкий пол под ногами и ощущение абсолютной, детской иррациональности происходящего.
Он расслабил плечи. Подхватил ритм. Начал двигаться — неуклюже, по-медвежьи переступая с ноги на ногу, но попадая в такт. Он видел, как Еремей за стойкой качает головой в такт музыке, продолжая протирать свой бесконечный стакан. Видел, как Батон показывает ему большой палец, подняв кружку.
Соня схватила его руки и попыталась закружить. Андрей, будучи выше ее на две головы и тяжелее килограммов на сорок, чуть не упал, увлекаемый ею, но удержал равновесие, сделав широкий шаг. Каблуком тяжелого берца он случайно наступил девушке на носок ботинка. — Ой! — пискнула она. — Ничего, это ритуальное посвящение! Теперь ты официально принят в клуб безнадежных романтиков!
Они танцевали минут двадцать. Музыка сменялась — от диско к чему-то тягучему и грустному, потом снова к быстрому. Андрей вспотел. Пропитанный пылью плащ казался свинцовым. Но вместе с потом уходила хроническая тревога. Мышцы, привыкшие быть всегда напряженными для броска или стрельбы, впервые за долгое время работали просто ради движения. Ради биения сердца.
Когда кассета закончилась с характерным щелчком, студенты рухнули на стулья тяжело дыша. Вера разливала по жестяным кружкам какую-то брагу. — Ты отличный партнер, — заявила Соня, плюхаясь рядом с Андреем. Ее лицо раскраснелось, веснушки сияли на красном фоне. — Обычно мужчины в этом баре умеют только пить и смотреть в одну точку. Максимум — играть в шахматы фигурами из человечьих зубов. А ты двигаешься. Жизнь чувствуется. — Это мышечная память, — отмахнулся Андрей, принимая кружку. — Рефлекс уклонения от пуль, переведенный в горизонтальную плоскость. — Отличная метафора! — восхитился Макс, хлопнув его по плечу. — Тебе точно надо выпить с профессором Уткиным. Он обожает черный юмор.
Андрей отпил браги. Она была сладковатой, газированной и слабоалкогольной. Почти лимонад. Он поставил кружку на стол и посмотрел на ребят. Им было не больше двадцати. Они родились уже в темноте. Они никогда не видели чистого неба, не чувствовали запаха озона после грозы, не знали вкуса настоящих фруктов. Весь их мир ограничивался этими стенами, редкими вылазками за хабаром и легендами о прошлом. Но они нашли в себе силы создавать клубы, сдавать экзамены, носить яркие шарфы и танцевать под севшие батарейки.
— Расскажите мне про Засечный лес, — попросил Андрей, возвращаясь к своей цели, но стараясь не разрушать хрупкую атмосферу доверия. — Еремей говорит, деревья там живые. — Старый ворчун преувеличивает, — фыркнул Макс. — Деревья обычные. Дубы. Просто они злые. После выброса споры пошли в рост аномально быстро. Корневая система там агрессивная. Идешь по тропинке, оглянулся — а сзади уже кустарник сомкнулся. Лес пожирает металл. Оставишь мотоблок на неделю — вернешься, а он уже внутри дуба, оброс корой. — А люди? — спросила Вера серьезно. — Бродяги говорят, там пропадают. — Пропадают, — кивнула Соня, сразу став тише. — Но не деревья их едят. Там база Чистильщиков. Секта такая. Они считают, что природа должна очиститься от человеческого мусора. Ходят в масках из коры. Вооружены арбалетами с отравленными стрелами. Тихие, как тени. Если услышишь, как птица замолчала в лесу — беги. Значит, они уже взяли тебя в треугольник.
Информация ложилась на карту ровными штрихами. Засечный лес. Чистильщики. Агрессивная флора. Путь к Воронежу лежал через ад, но это был конкретный, понятный ад. Лучше, чем туманная угроза сухих степей.
— Спасибо, — искренне сказал Андрей. — Вы дали мне больше, чем бармен за стихи. — Стихи хорошие, — Соня толкнула его локтем. — Прочитай еще что-нибудь? Только веселое. А то хочется опять пойти трясти телесами, а батареи сдохли.
Андрей задумался. Веселых стихов у него не было. Но была одна зарисовка, написанная в вентиляционной шахте, когда он наблюдал, как паук-мутант размером с тарелку пытается сплести паутину между лопастями работающего вентилятора.
— Ладно, — согласился он. — Слушайте. Называется «Инженерная лирика».
Он встал, оперся рукой о стену, приняв максимально нелепую поэтическую позу, вызвав смех студентов.
Студенты взвыли от хохота. Даже суровый охранник у двери улыбнулся в бороду. Смех заполнил подвал, вытесняя запах гари и смерти.
Вечер продолжался. Андрей остался с ними еще на час. Он рассказывал им выдуманные истории о довоенном море (сам он видел его только на картинках), слушал их жалобы на профессора Уткина, который снизил балл за использование туалетной бумаги вместо чертежной, и пил их сладкий, пузырящийся напиток.
Где-то около полуночи — определить точнее помогали только внутренние часы — Батон подошел к столу. Он навис над ними скалой, источающей перегар и запах оружейной смазки. — Чистый, — пробасил он. — Твои новые подружки милые, но рассвет наступает быстро. А в коллекторах крысы особенно наглые по утрам. Нам пора двигать железные задницы, если хотим выйти из города до патрулей.
Соня погрустнела. Она смотрела на Андрея своими огромными, доверчивыми глазами. — Ты ведь найдешь ее? — тихо спросила она. — Найду, — твердо ответил Андрей.
Он поднялся. Обнял каждого из студентов. Объятие получилось неловким, костлявым с его стороны и мягким, испуганным с их, но искренним. — Берегите батарейки, — сказал он на прощание. — А ты береги душу, танцующий медведь! — крикнула вслед Соня.
Выход на улицу был похож на удар ледяной водой. Теплый, вонючий уют остался позади. Мир снова стал серым, опасным и холодным. Редкий дождь прекратился, но влажность оседала на лице пленкой.
Батон ждал его возле машин. Он уже успел прикрутить к своему трайку дополнительный канделябр из арматуры. — Ну что, Ромео? — ухмыльнулся гигант. — Нагулялся? Набрался культурного кода? — У меня есть вход в коллектор и информация о пауках-инженерах, — ответил Андрей, затягивая ремни рюкзака. — Плюс координаты секты любителей деревьев. День прожит не зря. — Оптимист, — констатировал Батон, забираясь в седло. — Самый опасный тип попутчика. Всегда верит, что следующая яма будет мельче предыдущей. Поехали, пока Еремей не передумал и не запросил за карту твой левый глаз.
Они завели двигатели. Рев моторов разорвал тишину ночной Тулы. Андрей посмотрел вверх, на полоску неба между разрушенными фасадами. Звезд не было. Небо было низким и равнодушным.
Он развернул мотоцикл в указанном направлении. След вел на север, в сырую, темную пасть городской канализации. Но след был горячим. Мысль о Марине больше не пульсировала болью. Она горела ровным, сильным пламенем, как фитиль хорошей лампы. Впереди была тьма, но теперь у этой тьмы было имя и направление.
Глава 3. Кости судьбы
Дорога на юг пахла озоном и гниющей плотью.
Выбравшись из бетонного чрева тульских коллекторов, Андрей и Батон оказались в предместьях, которые природа пыталась переварить с аппетитом голодного зверя. Асфальт исчез под слоем рыжей, похожей на ржавчину грязи. Она пузырилась мелкими кратерами, источая зловонный газ. Деревья вдоль обочин трассы М-2 разрослись до чудовищных размеров. Дубы-великаны сплелись кронами, образовав живой тоннель, сквозь который едва пробивался тусклый дневной свет. Их корни взламывали остатки дорожного полотна, торча из земли черными, узловатыми венами.
Батон вел свой трехосный трайк медленно, постоянно маневрируя между воронками от снарядов тридцатилетней давности, заполненными мутной водой. Андрей держался чуть позади на своем эндуро. Двигатель мотоцикла работал на пределе, кашляя сизым дымом от смеси самогона и отработанного масла. Каждый километр давался с боем. Им пришлось дважды форсировать ручьи, вода в которых имела неестественный химический оттенок — один раз ядовито-зеленый, другой раз — молочно-белый, густой, как кисель. В этой белой воде что-то плавало. Что-то размером с крупную собаку, покрытое жесткой шерстью и лишившееся глаз. Оно проводило их равнодушным взглядом белесых бельм и ушло на дно.
К полудню третьего дня пути они услышали гул. Низкий, вибрирующий звук, который заставил Андрея инстинктивно сбросить скорость и положить руку на цевье автомата. Звук шел навстречу, со стороны юга. Это был не рев одиночного мотора и не вой мутантов. Это был ритмичный лязг десятков механизмов.