Сергей Патрушев – Апокалипсис. Начало конца (страница 5)

— Я пришел сюда, ведомый ветром, — сказал он, снова поворачиваясь к колодцу. — Как и все мы. Ветры теперь — это не просто движение воздуха. Это дыхание истины. Они приходят из Центра и несут волю нового порядка. Чувствуете? Этот ветер говорит о преображении. О том, что старое должно сгореть дотла. Он поднимает пепел из самой глубины, из Сердца мира, чтобы мы помнили: все, что мы знали, мертво. И из этого пепла восстанет нечто совершенно иное.

Он замолчал, и мы все, повинуясь какому-то гипнотическому импульсу, уставились в черный зев колодца. Ветер выл свою бесконечную песню, и мне вдруг показалось, что я различаю в этом вое нечто членораздельное. Не слова, нет. Но интонации, ритмические рисунки, которые мой мозг, воспитанный на анализе текстов, судорожно пытался расшифровать. Анна крепче сжала мою руку. Ее пальцы были ледяными, несмотря на теплый ветер.

— О чем он поет, как ты думаешь? — прошептала она, едва слышно за шумом.

— О конце, — ответил я, не отрывая взгляда от пляшущих в потоке воздуха черных хлопьев. — И о том, что после конца. Он поет о том, чему еще нет названия.

И ветер, словно услышав мои слова, взвыл с новой силой, швырнув нам в лица целую пригоршню горького, колючего пепла. Это был ответ. И ответ этот мне не понравился.

Глава 4. В которой мы шьем доспехи из страха

Лагерь на «Маяковской» жил по своим, пока еще зыбким, но уже угадываемым законам. Смотрящий, чье настоящее имя никто не знал, был не вождем в привычном смысле — он не раздавал приказов, не карал и не миловал. Он был именно тем, кем себя называл: Смотрящим. Он смотрел в колодец, он слушал ветер и время от времени изрекал короткие, туманные фразы, которые его приближенные, вроде бородача по имени Савелий, толковали как руководство к действию. Так формировалась странная, текучая иерархия — не политическая и не военная, а почти религиозная. Я, как ученый, смотрел на это с холодным, цепким интересом. Мой разум, изголодавшийся по объекту анализа, вцепился в этот социум, как в кость. Зарождение нового культа. Семиотика утопии в действии. Я видел, как рождаются ритуалы, как создаются символы, как хаос пытается упорядочить себя сам, отчаянно нуждаясь хоть в какой-то смысловой конструкции. И ветер из колодца был центральным символом, осью, вокруг которой все вращалось. Пепел, который он нес, считался священным прахом, дыханием преображения. И никто, ни одна душа, не решался спуститься в колодец или хотя бы приблизиться к его краю, кроме Смотрящего. Это было табу.

Нас с Анной приняли. Ее почти сразу поставили к делу — в медицинский угол, отгороженный грязными простынями, где бывший ветеринар дядя Коля лечил переломы с помощью шин из обломков мебели, а ожоги мазал какой-то вонючей мазью собственного приготовления. Раны были разные: у кого-то порезы от битого стекла, у кого-то странные, долго не заживающие язвы, похожие на обморожения, хотя кругом было тепло. Анна, с ее еще не забытыми университетскими знаниями, сразу стала незаменимой. Она умела накладывать швы, знала дозировки обезболивающих, умела распознавать симптомы внутреннего кровотечения. Я смотрел на нее, склонившуюся над очередным пациентом, и видел не ту испуганную девушку, которую встретил в разрушенном доме, а собранную, жесткую женщину с умелыми руками и спокойным голосом. Страх никуда не ушел, он просто переплавился в топливо для действия.

А я... я остался не у дел. Мои семиотические изыскания здесь, среди людей, боровшихся за физическое выживание, казались насмешкой. Я пытался помогать: таскал воду (ее добывали из лопнувшей трубы на соседней станции), разбирал завалы, стоял в ночной страже. Но все это я делал плохо, неумело, и, что хуже всего, я чувствовал себя лишним. Это чувство жгло изнутри сильнее, чем голод. Я привык быть нужным благодаря своему интеллекту, а здесь интеллект не требовался. Здесь требовались сила, выносливость и практические навыки. Всего этого у меня не было.

И вот, на четвертый день нашего пребывания в лагере (я начал вести счет времени, делая зарубки на куске штукатурки), случилось то, что изменило все. Из одного дальнего туннеля, который считался опасным и куда было запрещено ходить, вернулась поисковая группа. Обычно они приносили еду — консервы с разграбленных складов, иногда лекарства. Но на этот раз их лица были мрачнее тучи. Они притащили три тела. Вернее, то, что от них осталось. Люди были мертвы, но смерть их была не похожа ни на что, виденное нами ранее. Их кожа покрылась жуткими, сочащимися волдырями, волосы выпали, а глаза превратились в мутные бельма. Они умерли в страшных мучениях, и, как рассказал один из выживших разведчиков, смерть настигла их в течение нескольких минут после того, как они зашли в старый, заброшенный бункер, расположенный за чертой станции «Белорусская».

— Там... там что-то не так, — бормотал разведчик, молодой парень с трясущимися руками, пока Анна осматривала и его, проверяя на наличие симптомов. — Воздух там густой, горячий. Мы только дверь открыли, а на них... на них как будто невидимый огонь набросился. Они кричали, катались по полу, а кожа слезала лоскутами.

— Что было в том бункере? — спросил Смотрящий, который, как всегда, появился бесшумно, словно соткался из теней и пепла.

— Мы не знаем. Какие-то старые ящики, бочки. Знаки на стенах. Мы не успели рассмотреть. Мы их за ноги вытащили, а дверь сразу захлопнули.

Смотрящий долго молчал, глядя на три обезображенных тела. Затем он поднял глаза на меня, и в его взгляде я прочитал вызов.

— Вот, ученый, — сказал он тихо, но так, что слышали все. — Ты хотел понять текст нового мира. Вот тебе первый абзац. Невидимая смерть. Горячий воздух. Что скажешь? Можешь истолковать?

И тут, под этим пристальным, почти издевательским взглядом, в моей голове что-то щелкнуло. Обрывки знаний, почерпнутые из научно-популярных книг, документальных фильмов, статей, которые я, как любой образованный человек, поглощал в прежней жизни, сложились в единую, пугающую картину. Волдыри, выпадение волос, быстрая смерть, горячий воздух, старый бункер, знаки на стенах. Острая лучевая болезнь. Радиация. Нет, не та, что от атомной бомбы. Взрыва не было. Но бункер... Что, если катастрофа, уничтожившая наш мир, была не только семантической, не только «сворачиванием свитка» реальности, но имела и вполне физические последствия? Что, если пространство не просто исказилось, а треснуло, и в эти трещины хлынуло нечто, чего на Земле быть не должно? Или, наоборот, то, что всегда было глубоко под землей, вышло на поверхность?

— Радиация, — произнес я вслух, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Или что-то очень на нее похожее. Ионизирующее излучение. Оно невидимо, не имеет запаха, но убивает клетки тела.

По толпе пробежал ропот. Слово «радиация» было знакомо каждому, оно было плотно вшито в культурный код нашего поколения, порождая образы Чернобыля, зон отчуждения, скрытой угрозы. Смотрящий чуть прищурился.

— И что же нам делать, ученый? Уйти отсюда? Бросить лагерь?

— Нет, — я покачал головой, и вдруг почувствовал небывалый прилив энергии. Вот он, мой шанс. Шанс доказать, что мой мозг чего-то стоит. — Уходить, возможно, некуда. Если такие бункеры разбросаны по всему городу, а возможно, и по всей стране... это лотерея. Мы можем нарваться на такой же где угодно. Нужно не убегать от угрозы, а научиться с ней взаимодействовать. Нам нужна защита. Нам нужен костюм.

Слово было сказано. Идея, безумная и дерзкая, зажглась в моем сознании. Радиационный костюм. Защитный костюм. В прежнем мире для этого существовали целые институты, сложные технологии, свинец, полимеры. У нас не было ничего этого. Но у нас было кое-что другое — неограниченный доступ к ресурсам мертвого мегаполиса и отчаянная воля к жизни. Я начал рассуждать вслух, и чем больше я говорил, тем более реальной казалась эта затея. Альфа-излучение задерживается листом бумаги. Бета-излучение — слоем алюминия. Гамма — тут нужна масса, плотность. Свинец. Где взять свинец? Старые аккумуляторы, оболочки кабелей, рыболовные грузила. Но сначала нужно подтвердить мою догадку. Нужен детектор. И нужен материал для самого костюма — плотный, который можно сделать герметичным, не пропускающим радиоактивную пыль. Прорезиненная ткань, брезент, что угодно, что можно найти на складах.

Моя речь, сбивчивая и взволнованная, произвела неожиданный эффект. Люди, которые до этого смотрели на меня как на бесполезный довесок, теперь слушали с напряженным вниманием. Савелий задумчиво теребил бороду. Анна, вышедшая из-за своих простыней, смотрела на меня с надеждой и гордостью. А Смотрящий... он молчал. Он просто стоял и смотрел, и на его тонких губах играла та самая загадочная полуулыбка.

— Дерзай, ученый, — сказал он наконец. — Бери людей, бери все, что нужно. Посмотрим, что у тебя получится. Может быть, этот текст ты сможешь не только прочитать, но и написать.

Начались дни, а может быть, и недели, лихорадочной, изнурительной работы. Я возглавил проект, и это было самое странное научное исследование в моей жизни. Моей лабораторией стал зал ожидания станции, заваленный грудами хлама, добытого в вылазках. Моими ассистентами — добровольцы, согласившиеся помочь. Среди них нашелся бывший электрик, который понимал в схемах, и старик-часовщик, руки которого были способны к тончайшей работе. Мы начали с детектора. Теоретически, простейший счетчик Гейгера можно было собрать из подручных материалов, но нам не хватало главного — самой трубки. И тут меня осенило. Не обязательно измерять радиацию напрямую. Можно измерить ее последствия. Я вспомнил о фотопленке. Радиация засвечивает пленку. Мы нашли в одном из разрушенных магазинов десятки одноразовых фотоаппаратов с неиспользованной пленкой. Электрик спаял простую схему со светодиодом и фотоэлементом. Мы поместили кусочки пленки в светонепроницаемый корпус, поднесли к останкам погибших разведчиков (их тела мы, следуя строжайшим мерам предосторожности, не трогали руками, используя длинные палки), и пленка потемнела. Индикатор сработал. Догадка подтвердилась.