Сергей Патрушев – Апокалипсис. Начало конца (страница 6)

Теперь нужно было сделать костюм. Мы перерыли все, что можно. Склады спецодежды на разрушенных заводах, пожарные депо, подвалы больниц. Мы нашли прорезиненные рыбацкие костюмы, толстый брезент, рулоны технического полиэтилена. Для защиты от гамма-излучения нужен был свинец. Мы нашли его в старых автомобильных аккумуляторах, которые свозили со всего района. Плавить свинец было опасно, но мы соорудили примитивную печь из кирпичей, и часовщик отливал тонкие, гибкие пластины, которые мы потом вшивали между слоями брезента. Это был адский труд. Каждый кусочек свинца, каждая прошитая нитка давались с потом и кровью. Воздух в нашей мастерской пропитался запахом плавленого металла и машинного масла. Но мы работали, забывая о сне и еде. Впервые с момента катастрофы у меня была цель, не связанная с простым выживанием. Цель, возвращавшая мне мое человеческое достоинство. Я не просто спасал свою шкуру, я создавал инструмент, который спасет других.

Анна приходила к нам каждый вечер. Она приносила воду и скудную еду, осматривала наши руки, израненные и обожженные. Она мало говорила, просто садилась в угол и смотрела на меня. И в этом молчании было больше поддержки, чем в тысяче ободряющих слов.

— Знаешь, — сказала она однажды, когда мы остались вдвоем над почти готовым первым экземпляром, — ты изменился. Теперь ты не просто смотришь. Ты действуешь.

— Я просто пытаюсь не сойти с ума, — честно признался я, разглядывая неуклюжий, громоздкий костюм, больше похожий на водолазный скафандр девятнадцатого века, чем на современное средство защиты. Он был тяжелым, неудобным, и мы понятия не имели, обеспечит ли он реальную защиту от той невидимой смерти, что подстерегала в бункерах.

— Все мы пытаемся, — она взяла меня за руку, и ее пальцы на этот раз были теплыми. — Но у тебя получается лучше всех. Ты возвращаешь людям надежду. Не словами, а делом.

Наконец, день испытаний настал. Мы вынесли костюм на середину платформы. Все жители лагеря собрались посмотреть. Костюм, приземистый и устрашающий, с самодельным шлемом, в который было вставлено стекло от старого телевизора, найденное и обрезанное часовщиком, стоял, словно идол нового, технологического культа. Вызвался доброволец — тот самый молодой парень, который видел смерть своих товарищей. Он хотел отомстить невидимому врагу, хотел доказать, что страх можно победить. Савелий и еще двое мужчин помогли ему облачиться в доспехи. Это было долго и мучительно. Мы заклеили все швы широким скотчем, натянули на спину самодельный ранец с воздушным фильтром из марли и угля.

Я лично проверил все застежки, все соединения. Мое сердце колотилось так, что, казалось, его слышит вся станция. Если костюм не сработает, это будет значить, что все наши труды пошли прахом. Но что еще хуже — это будет значить, что разум и наука бессильны перед лицом этого нового безумного мира. Что единственный путь — это путь Смотрящего, путь молчаливого созерцания бездны.

— Готов? — спросил я у добровольца. Его лица за мутноватым телевизионным стеклом было почти не видно.

— Готов, — раздался глухой, искаженный голос. Он неуклюже поднял руку в толстой свинцовой перчатке и сжал кулак.

Он ушел в туннель на «Белорусскую» в сопровождении двух вооруженных разведчиков, которые должны были ждать его у входа в опасную зону. Время потянулось, как резина. Люди на платформе не расходились. Они сидели и стояли молча, глядя в темный зев туннеля. Анна держала меня под руку, и я чувствовал, как напряжены ее мышцы. Даже Смотрящий вышел из своего укрытия и застыл у края колодца, впервые оторвав взгляд от танцующего пепла. Тишина была такая, что слышно было, как потрескивают угли в кострах и как воет, завывает далекий аномальный ветер, несущий свой вечный пепел.

Прошел час. Затем два. Я уже начал терять надежду, представляя самое худшее. И вдруг из туннеля раздался крик. Крик радости. Мы все вскочили. Из черного проема показались разведчики, и между ними, поддерживаемый под руки, шел наш доброволец. Он снял шлем, и его лицо, бледное, покрытое потом, сияло. Он был жив! Костюм работал. Он дошел до бункера, открыл дверь, пробыл внутри несколько минут и даже умудрился вынести оттуда небольшой ящик, который нес сейчас в руках — покрытый пылью, с непонятными символами, но главное, материальное доказательство победы.

Лагерь взорвался ликованием. Люди кричали, обнимались, плакали. Это была первая, крошечная, но такая важная победа над безумием нового миропорядка. Победа человеческого гения над безликим ужасом. Я смотрел на этот триумф, но моя радость была неполной. Потому что в тот самый момент, когда я должен был торжествовать, я заметил взгляд Смотрящего. Он не радовался. Он смотрел на меня, и в его темных глазах я прочитал нечто, от чего по спине пробежал холодок. Это не была зависть или злоба. Это было глубокое, философское разочарование. Разочарование в том, что я выбрал путь познания и защиты, а не путь приятия и поклонения тайне. И я понял: в нашей маленькой общине наметился раскол. Один текст столкнулся с другим. И это столкновение не сулило ничего хорошего. Потому что, как известно любому семиотику, за битву означающих всегда платят означаемые. Платят кровью и жизнями. И наш спасительный костюм, наш доспех, сшитый из страха, мог в одночасье стать нашей погребальной пеленой.

Глава 5. В которой слово становится пулей

Ящик, принесенный добровольцем из радиоактивного бункера, стал вторым солнцем нашего лагеря. Вокруг него немедленно сложился свой, особый ритуал. Смотрящий потребовал, чтобы артефакт принесли к краю колодца и оставили там на ночь — «дабы ветер истины счел с него старые смыслы». Я не стал спорить, хотя во мне все кипело от этого мракобесия. Но я уже усвоил первый закон выживания в новом мире: не конфликтуй с верой, если не можешь предложить взамен ничего, кроме сомнения. Сомнение здесь ценилось дешево, почти ничего не стоило. А мне нужно было копить авторитет для другого.

Ящик пролежал у провала трое суток. Пепел оседал на его боках, ветер выл над ним свои монотонные песнопения, а люди приходили смотреть на него, как на мощи святого. Я же изучал его издалека, с холодным, почти клиническим интересом. Это был военный кофр старого образца, примерно семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, из толстого, армированного стеклопластика, с металлическими уголками и опечатанный свинцовой пломбой. На боку трафаретом были выведены буквы и цифры, частично стертые, но читаемые: «ГРАУ-индекс 7-Н-...» — дальше шла царапина. И ниже: «Хранить в условиях...», «Беречь от прямого...». Маркировка говорила о принадлежности к какому-то ведомственному арсеналу, явно не простому армейскому. Слишком много свинца, слишком сложный кофр для обычных патронов или взрывчатки. Мое воображение, подогретое обрывками знаний о советских военных программах, рисовало самые мрачные картины.

Когда период ритуального «очищения» закончился, Смотрящий дал разрешение на вскрытие. Мы собрались в кругу у костра. Вскрывать поручили мне, как «ученому, понимающему язык старых текстов». Я взял монтировку, чувствуя на себе взгляды десятков людей, и аккуратно, стараясь не повредить содержимое, взломал пломбу. Крышка подалась с тяжелым, утробным вздохом, словно внутри находился миниатюрный вакуум. Из кофра пахнуло машинным маслом, озоном и еще чем-то, чему я не мог найти названия — чем-то стерильным и одновременно древним, как запах египетской гробницы, которую не открывали тысячи лет.

Внутри, в ложементах из потемневшего от времени поролона, лежало то, что я поначалу принял за оружие. Но это не было похоже ни на один известный мне автомат или винтовку. Представьте себе гибрид снайперской винтовки и какого-то сложного геодезического прибора. Длинный, матово-черный ствол странного, не круглого, а гексагонального сечения. Приклад отсутствовал, его заменяла система амортизирующих упоров, явно рассчитанных на крепление к чему-то вроде экзоскелета. Вместо привычного магазина — цилиндрическая кассета, подключенная к оружию через толстый, бронированный кабель. И самое главное — оптика. Огромный, громоздкий прицельный комплекс, занимавший почти половину всего устройства, с множеством линз, призм и каких-то полупрозрачных пластин, которые слабо мерцали в свете костра, хотя никакого источника питания видно не было.

— Это винтовка, — сказал я, хотя мой голос прозвучал неуверенно. Слишком уж странным было это оружие.

— Вижу, что не швейная машинка, — хмыкнул Савелий. — Но зачем такая сложная? Тяжелая, неудобная. Наши обрезы из арматуры и то сподручнее.

Я не знал, что ответить. Мы начали разбираться. В кофре, помимо самого оружия, лежал технический паспорт — пожелтевшая книжечка, заполненная от руки, с грифом «Совершенно секретно» на обложке. Бумага была хрупкой, как осенний лист, и чернила кое-где выцвели, но основное прочитать было можно. Изделие именовалось «ВССК-11 "Резонатор"». Экспериментальный образец. Калибр не указан, вместо него стоял длинный буквенно-цифровой индекс, начинающийся с «СЧ» — «специальная часть». Назначение: «создание направленных акустических и сейсмических колебаний в теле цели с частотой, соответствующей резонансной частоте молекулярных связей органических тканей». И ниже, корявым инженерным почерком, приписка: «Концепция "информационной пули". Воздействие не кинетическое, а семантическое».