Сергей Патрушев – Апокалипсис. Начало конца (страница 3)

Внизу, в вестибюле, царил хаос, который говорил о внезапном, паническом бегстве. Турникеты были выворочены с корнем, как гнилые зубы. Кассы зияли пустыми, темными провалами. На полу, вперемешку с тем же инеем, валялись сумки, телефоны, чьи-то очки, детская игрушка — плюшевый заяц с оторванным ухом. Но, как и наверху, не было ни одного тела. Только вещи, только скорлупа, оставленная исчезнувшими людьми. Анна подняла зайца, посмотрела на него секунду и аккуратно, почти нежно положила на стойку дежурного, где обычно сидят охранники. В этом жесте было столько беспомощной человечности, что у меня защипало в глазах. Мы хотели соблюдать ритуалы, даже когда смысл их был утерян навсегда. Мы хотели порядка посреди энтропии.

Мы спустились еще ниже, на платформу. Здесь было темнее, но тьма была не полной. Стены и своды были покрыты той же самой субстанцией, что текла реками на поверхности — серым, зернистым прахом, но здесь он светился. Слабо, фосфоресцирующим, болотным светом, пульсирующим в такт ударам неведомого сердца. Туннели, уходящие в черноту справа и слева от платформы, казались не транспортными артериями, а бронхами какого-то колоссального существа. В них гулял сквозняк, но он не был порывистым и хаотичным. Он был ритмичным, как дыхание. Вдох — поток холодного, пахнущего озоном воздуха из левого туннеля. Выдох — поток теплого, насыщенного металлическим запахом воздуха из правого. Мы стояли на перроне, словно на гортани Левиафана.

— Нужно искать других, — прошептала Анна. Ее голос гулким эхом разлетелся под сводами, и я вздрогнул. Тишина здесь, несмотря на стук и дыхание, стояла звенящая, и любой человеческий звук казался в ней святотатством. — Должны быть еще выжившие. Мы не можем быть единственными.

Я кивнул. Это было логично. И это давало цель. Не просто прятаться, а искать, объединяться, создавать новое племя в брюхе этого нового мира. Мы двинулись вдоль платформы, заглядывая в каждый закуток, в каждую нишу. Мы нашли брошенный киоск с прессой, где журналы за прошлую среду выглядели как артефакты с Атлантиды — такие нормальные, такие далекие с их новостями о политике и спорте. Мы нашли чей-то термос с еще теплым чаем, что было невозможно, но факт оставался фактом — чай был теплым, будто его налили минуту назад, и это пугало больше, чем ходящие ходуном законы термодинамики.

А потом мы нашли первого выжившего в метро. Мы услышали тихое бормотание, доносившееся из комнаты отдыха для машинистов. Дверь была приоткрыта, и из щели лился неровный, живой, оранжевый свет. Свет огня. Не той холодной, аннигилирующей иллюминации, что разрушила мир, а старого доброго, потрескивающего, пахнущего дымом пламени. Мы вошли. Посреди комнаты, на куче тряпья и обрывков картона, сидел человек. Старик. Очень старый, с лицом, похожим на кору дерева, и белыми, как лунь, волосами, торчащими в разные стороны. Перед ним горел небольшой костер, сложенный из обломков деревянных ящиков и книг. Книги он рвал, не глядя на названия, и я заметил томик стихов Бродского, пожираемый пламенем. В этом была какая-то чудовищная, окончательная метафора.

Он не испугался, увидев нас. Он поднял глаза, и в них, в отблесках костра, я не увидел того космического ужаса, что застыл в глазах Анны. Я увидел что-то другое. Тихий, уютный, почти домашний психоз. Он улыбнулся беззубым ртом и поманил нас скрюченным пальцем.

— А, молодые, — прошамкал он. — Пришли. А я вас ждал. Знал, что придете. Садитесь к огоньку, грейтесь. Тут холодно стало, когда Сердце забилось.

— Сердце? — переспросила Анна, присаживаясь на корточки и протягивая руки к живительному теплу. — Что вы имеете в виду?

— Ну как же, — старик постучал себя по тощей груди, потом ткнул пальцем в пол, в направлении источника ритмичного гула. — Там. В глубине. Оно всегда там было. Спало. Дремало, как младенец в колыбели. А мы сверху копошились, шумели, поезда туда-сюда гоняли, музыку свою дурацкую слушали. Оно терпело. А теперь мы заткнулись. Надолго заткнулись. Вот Оно и проснулось. И дышит. Слышите? Вдо-ох… Вы-ыдох… Растем, значит.

Он говорил об этом с такой обыденной, жуткой интонацией, словно объяснял устройство водопровода. Мы переглянулись с Анной. Безумен ли он? Несомненно. Но был ли он не прав? Что, если все наши научные выкладки, вся наша физика и семиотика были лишь рябью на поверхности, а внизу, в ядре мира, всегда спал этот до-временной, до-разумный ритм? И теперь, когда человечество со всем его культурным шумом исчезло, этот ритм стал слышен. Стал господствующим.

— А другие? — спросил я. — Вы видели здесь еще людей?

Старик кивнул, роняя слюну в костер.

— Были. Приходили. Уходили. В туннель ушли. Туда, — он махнул рукой в сторону правого, «выдыхающего» туннеля. — Сказали, надо идти к Центру. Там, говорят, свет есть другой. Не тот, что нас убил, а наш. Родной. И голоса слышны. Может, там и ответы есть. Может, там и Бог теперь поселился, раз из храмов всех выгнали.

Анна впитывала каждое его слово. В ее глазах загорелась та самая опасная, фанатичная искра надежды. Надежды на то, что у этого хаоса есть Центр. Что есть причина и следствие, есть пункт назначения, а не просто бесконечное блуждание в сером прахе. Я был настроен более скептически. Я слишком хорошо помнил семиотику утопий. Любая утопия, любое стремление к центру, к абсолюту, заканчивалось одинаково — кровью и разочарованием. Но выбора не было. Оставаться здесь, в компании сумасшедшего старика и его костра из книг, было немыслимо. Идти назад, на поверхность, под взгляд чужих звезд — самоубийство. Оставался только путь вперед, в темноту, в ритм, в надежде найти этот мифический Центр, где якобы живут другие и горит «родной свет».

Мы попрощались со стариком. Он на прощание сунул Анне обгоревшую картофелину, которую испек в золе, неизвестно где добытую. Она взяла ее с благоговением, как святой хлеб. И мы шагнули в зев правого туннеля. Теплый, металлический выдох ударил в лицо. Стук стал громче, он уже не просто слышался, он ощущался всем телом. Мы шли по шпалам, спотыкаясь в темноте, освещаемой лишь слабым свечением праха на стенах да моим телефоном, который я берег как зеницу ока, хотя зарядки оставалось на десять процентов. Мы шли и шли, и время снова потеряло свой смысл, превратившись в монотонный отсчет шагов и ударов Великого Сердца.

Через какое-то время мы начали находить следы тех, кто прошел здесь до нас. Надписи мелом на стенах. Стрелки. «Идите на свет». «Не сворачивайте на развилке». «Бойтесь Безликих». Имена. Люди подписывали свои имена, словно оставляя послание в бутылке, словно пытаясь утвердить свое бытие в этом пожирающем индивидуальность мраке. «Здесь был Олег». «Лена, мы идем к станции Маяковская». «Витя, если ты читаешь это, я жива. Ищи меня в центре». Я смотрел на эти каракули, и к горлу подкатывал ком. Трагедия была не в гибели мира, а в этих разорванных связях. В этом Вите, который, возможно, никогда не найдет свою Лену. В этих голосах, пытающихся перекричать ритм чудовищного сердца.

А потом мы услышали первый настоящий человеческий голос, доносящийся из глубины туннеля. Не шепот, не плач, а крик. Крик предупреждения, полный ужаса.

— Бегите! Не стойте! Бегите от света!

И в тот же миг тьма туннеля впереди нас озарилась вспышкой. Но это был не теплый, «родной» свет, о котором говорил старик. Это был тот самый, холодный, лишенный теней свет абсолютного отрицания, который я видел в момент апокалипсиса. Он вырвался из бокового прохода и начал заливать туннель, медленно, неумолимо, как ртуть. И в его лучах я увидел их. Безликих. Существ, которые были не людьми и не тенями, а чем-то средним. Силуэты, сотканные из отсутствия света, движущиеся рывками, как в старом, бракованном фильме. Они не шли. Они скользили в этом свете, и их пустые, гладкие, как яйцо, лица были повернуты к нам.

Анна вскрикнула, и этот звук мгновенно утонул в торжествующем гуле проснувшегося механизма. Мы побежали.

Глава 3. В которой ветры приносят запах конца

Мы бежали. Бежали так, как не бегали никогда в жизни, — не по стадиону, не за уходящим автобусом, а из последнего, животного предела, когда каждая клетка тела кричит об опасности, а разум отключается, уступая место древним, рептильным инстинктам. Под ногами хрустел щебень и шпалы, слабое свечение стен смазывалось в полосы, а наше дыхание — рваное, хриплое, синхронное — казалось единственным доказательством того, что мы еще живы, еще люди, еще не стали теми безмолвными силуэтами, что скользили позади в потоках холодного, всеуничтожающего света.

Анна споткнулась первой. Я услышал ее сдавленный вскрик, обернулся на бегу и увидел, как она падает, цепляясь руками за воздух, в котором не было за что уцепиться. Я рванул назад, подхватил ее под мышки, чувствуя, как мое сердце колотится где-то в горле, и почти волоком потащил дальше, в спасительный мрак туннеля. Свет за нашими спинами остановился. Не знаю почему. Может быть, у него был свой предел распространения, свой берег. А может, ему просто надоело гнаться за такой мелкой, ничтожной добычей. Но когда мы, окончательно выбившись из сил, рухнули на холодный бетонный пол в полной темноте, этот убийственный свет исчез так же внезапно, как и появился. Мы остались вдвоем, в тишине, нарушаемой только нашим судорожным дыханием и ровным, как метроном, биением подземного Сердца.