Сергей Патрушев – Апокалипсис Демона (страница 5)

Селария медленно повернула голову. Она посмотрела на Рилана. В ее янтарных глазах не было страха. Только бесконечное, всепоглощающее презрение. — Я защищаю тишину, Рилан, — произнесла она. — А ты ее нарушаешь. Ты и твои пустые дружки. Вы спустились сюда не за грязью. Вы спустились сюда, потому что на Проспекте ваши отцы перестали давать вам деньги на опиум, а шлюхи смеются над вашими гнилыми зубами. Вы ищете того, кто слабее, чтобы почувствовать себя живыми.

Она перевела взгляд на Тощего, который все еще сидел на полу, зажимая разбитый нос. — Посмотри на него. Посмотри на свои руки. Вы принесли сюда свою скуку, как другие приносят чуму. Вы позорите наш род.

— Наш род? — Рилан дернулся, его лицо исказилось. — Ты — дочь банкрота, Селария! Твои земли отобрали за долги! Ты живешь в клоповнике на окраине! Ты никто, чтобы читать мне мораль! А это… — он ткнул клинком в сторону Ксаля. — Это ошибка природы! Его нужно сжечь!

— Если бы природа хотела его сжечь, она бы это сделала, — Селария сделала еще один глоток воды. — Она сделала его таким. Значит, он зачем-то нужен. В отличие от тебя. Ты бесполезен, Рилан. Ты пуст. И твоя сталь пуста. Опусти ее, пока я не приказала Грашу вылить тебе на голову котел кипятка.

Рилан задохнулся от ярости. Его лицо пошло пятнами. Он был пьян, унижен перед своими прихлебателями и, что самое страшное, публично растоптан женщиной, которую он когда-то, возможно, считал ровней. — Ты смеешь… — начал он, делая шаг к ней. — Ты смеешь мне указывать, падаль?

Ксаль вздохнул.

Это был вздох человека, который очень хочет спать, но понимает, что перед этим придется поработать.

Он обошел стол и встал между Риланом и Селарией.

Рилан замер. Он смотрел на широкую спину Ксаля, на его плечи, перекрывшие весь проход. — Отойди, — процедил эльф. — Это не твое дело, мясо. Женщина забыла свое место. — Твое место — в сточной канаве, — ровно ответил Ксаль, не оборачиваясь. — Иди туда. Твои друзья проводят.

Он протянул руку назад, не глядя. Селария, помедлив секунду, вложила в его ладонь свою глиняную кружку. Ксаль поставил ее на уцелевший край стола.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Ксаль Рилану. — Я не хочу пачкать этот и без того грязный пол твоей кровью. Уходи. Это последний раз, когда я говорю вежливо.

Рилан посмотрел на своих спутников. Коренастый все еще пытался вдохнуть. Тощий размазывал светящуюся кровь по лицу, его глаза были полны слез и ненависти. Численное превосходство таяло.

— Мы еще встретимся, — прошипел Рилан, пятясь к двери. — Твоя защита, сучка, не вечна. А твое мясо, демон, отлично горит.

Он развернулся и толкнул дверь плечом. Его дружки, пошатываясь, побрели следом. Коренастый бросил на Ксаля полный бессильной злобы взгляд.

Дверь захлопнулась. В трактире снова стало слышно, как храпит гном и как капает вода из прохудившейся бочки.

Ксаль стоял посреди зала, тяжело дыша. Не от усталости. От адреналина. Медальон на груди раскалился — он сдерживал рвущуюся наружу ярость, и теперь эта ярость требовала выхода. Руки подрагивали.

Он медленно повернулся. Селария сидела за столом, сложив руки на коленях. Она смотрела на него. В ее взгляде не было благодарности. Было любопытство. Как смотрит ученый на редкое насекомое, которое только что ужалило его в палец, но оказалось слишком красивым, чтобы его давить.

— Садись, — повторила она. На этот раз это был не приказ. Предложение.

Ксаль посмотрел на опрокинутый стул, на разбитый нос Тощего, на Коренастого, лежащего в собственной блевотине. Он посмотрел на свои руки. На свои красные глаза, которые сейчас, должно быть, светились в полумраке, как угли.

Он медленно подошел к столу. Поднял свой стул, сел. Взял свою кружку с элем. Руки все еще дрожали. Он сделал большой глоток. Горький вкус показался ему сейчас слаще меда.

— Зачем? — спросил он. Его голос был хриплым.

— Мне было скучно, — просто ответила Селария. — А ты… ты не такой, как они.

— Я убил бы их, — сказал Ксаль. — Если бы не медальон. Если бы не твой хозяин с его Осколком, я бы выжег им глаза прямо здесь. И тебе бы тоже досталось, за компанию. Я не герой. Я даже не хороший человек.

— Я заметила, — она слабо улыбнулась уголком губ. — Ты двигаешься как тень, Ксаль. Как нечто, что не должно существовать при солнечном свете. Но ты не ударил первым.

— Я устал, — признался он, глядя в кружку. — Я смертельно устал от того, что каждый встречный считает своим долгом плюнуть мне в лицо, чтобы проверить, не растворюсь ли я. Я просто хотел выпить свой эль.

— В Шепчущих Тенях эль пьют только для того, чтобы забыться, — она кивнула на гнома. — Или для того, чтобы набраться смелости перед тем, как зарезать соседа. Ты пил, чтобы успокоиться.

Она протянула руку и взяла свою кружку с водой. Ее пальцы были длинными, тонкими, но на подушечках виднелись мозоли от тетивы лука. — Они идиоты, — сказала она тише. — Золотая молодежь. Их отцы — капитаны Стражи Древа, хранители порталов. Но сами они — пустота. Они ненавидят таких, как ты, потому что вы — напоминание о том, что мир больше, чем их золотые клетки. Вы — хаос. А они боятся хаоса до мокрых штанов.

— А ты? — спросил Ксаль. — Ты не боишься? Ты села за стол с демоном.

— Я сидела за столом с человеком, который только что раскидал троих вооруженных перворожденных, не доставая меча, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не знаю, кто ты, Ксаль. И мне плевать, какая кровь течет в твоих жилах. Я знаю, кто ты есть. Ты — клинок, который забыли в ножнах.

Она сделала глоток. — Меня зовут Селария ди Тейн. Мой род действительно потерял земли. Мой отец проиграл их в карты, а потом проиграл и себя. Я живу в двух комнатах над лавкой торговца рыбой. Я вышиваю рубашки для богатых дам, которые смеются мне в лицо. Я прихожу сюда каждый вечер, потому что здесь… здесь честно. Здесь пахнет грязью, а не розовой водой, за которой не чувствуешь запаха гниения.

Ксаль слушал. Он смотрел на эту женщину, на ее гордую осанку посреди разрухи, на ее янтарные глаза, в которых стояла такая же усталость, как и в его собственных. Она была такой же изгнанницей, как и он. Только ее изгнали не за цвет глаз, а за пустоту в кошельке.

— Ты искала защиты? — спросил он. — Думала, что я стану твоим телохранителем? У меня нет на это времени. Через три дня я, скорее всего, буду кормить червей. Или того хуже.

— Я искала того, кто не побоится, — она наклонилась чуть ближе через стол. — Того, кто не упадет на колени, когда Древо содрогнется. Я видела, как ты смотрел на Рилана. Ты не видел в нем эльфа. Ты видел просто препятствие.

Внезапно она замолчала. Ее взгляд метнулся к его груди. — Что это? — ее голос стал напряженным. — Под рубашкой. Оно… пульсирует. Как сердце.

Ксаль инстинктивно прижал руку к груди, закрывая медальон. — Ничего. Амулет. От лихорадки.

Селария прищурилась. Она была слишком умна, чтобы поверить в эту ложь. Амулет, пульсирующий в такт с демонической сущностью, пульсирующий так, что это видно со стороны? — У тебя лихорадка, которая пахнет озоном и старой кровью? — тихо спросила она. — Интересно.

Она не стала настаивать. Она поняла, что коснулась границы, за которую ее не пустят. — Меня выгнали из дома сегодня утром, — внезапно сменила она тему, ее голос снова стал ровным и чуть насмешливым. — Хозяйка комнаты сказала, что мои вышивки слишком грустные для этого мира. Слишком много черного шелка. Сказала, что от них у крыс выпадают зубы.

Ксаль фыркнул. Впервые за этот вечер в его красных глазах промелькнуло что-то похожее на веселье. — Крысам полезно. Меньше будут грызть фундамент.

— Вот и я так думаю, — она улыбнулась чуть шире. — Поэтому я спустилась сюда. Выпить воды и посмотреть на мир без прикрас.

Она допила воду. Поставила кружку. — Спасибо, — сказала она, поднимаясь. — За то, что не стал устраивать резню. Трупы привлекают стражу, а у меня нет денег на взятку.

Она достала из кармана платья несколько медных монет, положила их на стол — плату за воду и за разбитую в ходе спора мебель — и направилась к лестнице.

— Эй, — окликнул ее Ксаль.

Селария остановилась, держась за перила. — Что?

— Твой нос, — Ксаль кивнул в сторону двери. — Когда Рилан говорил про «отца-банкрота». Ты побледнела так, что стала похожа на статую. Но когда он назвал меня «ошибкой природы», ты даже не моргнула.

Селария долго смотрела на него. В ее янтарных глазах мелькнула боль, но она тут же скрыла ее за маской иронии. — Потому что «ошибка природы» — это просто слова, Ксаль. Пустой звук. А «отец-банкрот» — это когда тебе не на что купить хлеба. Слова не убивают. Голод — убивает.

Она развернулась и начала подниматься по лестнице. Ее шаги стихли на втором этаже.

Ксаль остался один. Он сидел в разгромленном зале «Сломанного Пера». Гном продолжал храпеть. Люди с кинжалами теперь смотрели на него с суеверным ужасом. Трактирщик Граш медленно, стараясь не шуметь, вытирал стойку, боясь поднять глаза.

Ксаль взял свою кружку. Эль действительно стал теплым и выдохшимся. Он сделал глоток. Город, который его ненавидел, только что показал ему свое второе лицо. Лицо, состоящее из янтарных глаз и гордости, которую не смогли сломить даже нищета и унижение. Ксаль посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Три дня.