Сергей Патрушев – Апокалипсис Демона (страница 4)

Дверь трактира с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В «Сломанное Перо» ввалилась компания. Трое. Высокие, даже в своих потрепанных дорожных плащах сохраняющие ту надменную осанку, которая отличает лордов от простолюдинов. Их волосы были не белоснежными, как у аристократии Проспекта, а цвета старой кости, сальными прядями спадающие на плечи. Кожа, хоть и бледная, имела нездоровый, землистый оттенок — признак дурной крови или долгого пребывания в нижних ярусах города, где магия Древа едва теплится.

Они были пьяны. Не весело, не разухабисто, а тяжело, злобно. Так пьянеют те, кто топит в алкоголе не горе, а собственную ничтожность.

— Граш! — рявкнул один из них, тот, что шел впереди. Его лицо пересекал старый шрам, стянувший уголок рта в вечную кривую ухмылку. — Тащи свое лучшее пойло. Если ты называешь эту мочу, — он пнул ногой бочонок у стойки, — лучшим, то я хочу видеть худшее. Хочу убедиться, что дно вообще существует.

Гном у стойки что-то недовольно пробурчал во сне, но не проснулся. Люди с кинжалами напряглись, их руки замерли на рукоятках. Они знали эту породу. Эльфийская золотая молодежь, спустившаяся в трущобы в поисках «настоящей грязи». Обычно такие вылазки заканчивались сломанными ребрами для местных и скукой для гостей.

Граш молча поплелся к бочкам.

Трое эльфов оглядели зал. Их взгляды скользнули по гному, по людям, по девице, задержались на Ксале и пошли дальше. Но затем главный — тот, со шрамом, которого собутыльники называли Риланом — резко остановил взгляд.

Он прищурился. Сделал шаг в сторону от своих друзей, вглядываясь в полумрак угла. — Постойте, — его голос стал тише, в нем прорезался охотничий азарт. — Я знаю эти глаза.

Ксаль не пошевелился. Он медленно поставил кружку на стол. Его плечи расслабились. Это была старая, знакомая игра. Инстинкт кричал: «Встань. Уйди через черный ход. Сбрось медальон, сожги их и беги». Но разум, холодный и тяжелый, как свинец, приказал: «Сидеть. Ты носишь медальон. Для них ты просто грязный человек. Не давай им повода».

— Клянусь Древом, — Рилан подошел ближе, расталкивая стулья. — Это же та самая дворняжка. С глазами дохлого осьминога.

Двое его спутников оживились. Они переглянулись и двинулись следом, хищно улыбаясь.

— Ты заблудился, мясо? — спросил второй, высокий и тощий, с руками, покрытыми ритуальными порезами. — Проспект в другой стороне. Или ты пришел предложить свои услуги? Говорят, суккубы любят красный цвет. Может, ты ищешь папочку?

Компания за соседним столом — двое изгнанников — синхронно отодвинула свои кружки, освобождая пространство. Они не хотели видеть этого. Вмешательство в развлечения скучающих лордов в Шепчущих Тенях каралось быстро и показательно. Обычно в виде утопления в сточном канале.

Ксаль медленно поднял глаза. Он посмотрел на Рилана. Прямо в его зрачки. Он не пытался давить волей, не пытался использовать свою демоническую ауру — медальон глушил ее. Он просто смотрел. Взглядом человека, который считает мух на стене.

Это взбесило эльфа больше, чем любая дерзость. — Ты оглох, падаль? — Рилан схватил Ксаля за ворот потрепанного плаща и рывком поднял его со стула.

Стул с грохотом опрокинулся. Гном у стойки всхрапнул и затих. Люди с кинжалами сделали вид, что крайне увлечены полировкой лезвий.

Ксаль не сопротивлялся. Он позволил поднять себя в воздух. Его ноги едва касались пола. Он был тяжелее эльфа, плотнее сбит, но перворожденные обладали силой, не соразмерной их изящному телосложению. — Я просто пью, — ровно сказал Ксаль. Его голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. — Своим я не мешаю. Тебе тоже не мешаю. Поставь меня на место.

— Своим? — расхохотался третий эльф, коренастый, с перебитым носом. — Ты посмотри на него, Рилан! Он думает, что он «свой»! Он думает, что если наденет человеческие обноски, то вонь Бездны перестанет сочиться из его пор!

Рилан встряхнул Ксаля. — Ты оскорбляешь этот лес одним своим дыханием. Почему Древо до сих пор не выжгло тебя? Где твоя гордость, демон? Почему ты не сдох в канаве, как положено ублюдкам?

Ксаль медленно поднял руку. Не к мечу. Он просто положил ладонь на запястье Рилана, которое сжимало его ворот. Хватка эльфа была крепкой, пальцы впивались в ключицу. — У меня был тяжелый день, — тихо, почти ласково произнес Ксаль. — Я очень устал. Если ты не отпустишь меня сейчас, я тоже устану от тебя. А когда я устаю, я становлюсь неловким. Могу случайно сломать тебе руку. Или проткнуть чем-нибудь. Это испортит твой прекрасный плащ. Иди к своим друзьям. Пейте. Смейтесь. Делайте вид, что вы все еще хозяева этого мира. Но не трогай меня.

Угроза, лишенная крика, лишенная ярости, прозвучала страшнее любого рыка. Рилан на секунду опешил. Он ожидал страха. Ожидал ответной злобы, которую можно было бы поджечь до пожара. Но в глазах Ксаля была лишь пустота. Пустота глубокого колодца, на дне которого спит нечто древнее и голодное.

— Он угрожает мне, — прошипел Рилан, обращаясь к своим. Его лицо налилось дурной кровью. — Эта грязь смеет мне угрожать! — Он просто пугает, — отмахнулся тощий. — Смотри, у него даже руки трясутся. От страха.

Рилан зарычал. Он отпустил ворот Ксаля и замахнулся. Удар был быстрым, отработанным — костяшками пальцев по виску, чтобы оглушить, унизить, заставить захлебнуться собственной кровью.

Ксаль не стал блокировать. Он качнулся в сторону, пропуская удар в дюйме от своего лица. Движение было плавным, текучим, почти танцевальным. Он даже не сбил дыхание.

Это взорвало Рилана. — Держите его! — рявкнул он.

Тощий и Коренастый бросились вперед.

Ксаль вздохнул. Он шагнул в сторону, уходя с линии атаки, и резко ударил локтем назад. Удар пришелся Коренастому точно в солнечное сплетение. Тот не успел даже вскрикнуть — воздух выбило из его легких, и он сложился пополам, рухнув на грязный пол и увлекая за собой соседний стол.

Тощий попытался зайти сбоку, занося кинжал. Ксаль не стал выхватывать свой меч. Меч — это убийство. А убийство в Шепчущих Тенях без разрешения местных заправил означало, что следующей ночью тебя найдут в реке с ногами, залитыми свинцом.

Ксаль перехватил руку Тощего, когда тот нанес колющий удар. Он не стал блокировать лезвие — он просто повернул кисть эльфа, используя его же инерцию. Кинжал вошел в деревянную столешницу по самую рукоять. Прежде чем Тощий успел понять, что произошло, Ксаль ударил его основанием ладони в нос. Хрустнуло. Эльф отлетел назад, зажимая лицо, из которого хлынула серебристая, светящаяся в полумраке кровь.

В зале повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Коренастого и скулежом Тощего.

Рилан остался один. Он стоял в пяти шагах от Ксаля, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на то, как легко, почти играючи, этот «грязнокровка» расправился с двумя его спутниками. — Ты… ты заплатишь за это, — выдохнул Рилан, его рука метнулась к поясу, где висел тонкий, изогнутый клинок из эльфийской стали. — Я вырежу твои глаза и скормлю их воронам.

Ксаль медленно повернулся к нему. Он стоял расслабленно, руки опущены. Он не принимал боевую стойку. Он просто ждал.

В этот момент скрипнула дверь, ведущая на лестницу.

На верхней ступени стояла она.

Свет от магической мухи на потолке упал на ее лицо, и зал, казалось, на мгновение перестал вонять.

Ее звали Селария. Ксаль видел ее вчера. Она сидела в самом дальнем углу, одна, и пила воду. Она не была похожа на завсегдатаев «Сломанного Пера». Ее волосы, цвета расплавленной меди, были заплетены в тугую, строгую косу, но несколько прядей выбились и прилипли к бледному лбу. На ней было платье из темно-зеленого сукна — простого, но сшитого по фигуре так, как умеют только портные из Верхнего Города. Платье было потертым на локтях, а подол покрывала дорожная пыль. Аристократка, у которой закончились деньги, но не закончилось воспитание.

Сейчас ее глаза — огромные, цвета старого янтаря, в котором застыла вековая тоска — горели ледяным огнем.

— Хватит, — ее голос прозвучал негромко, но он разрезал тишину трактира, как стекло.

Рилан замер с занесенным клинком. Он медленно повернул голову к ней. — Селария? — в его голосе промелькнуло удивление, сменившееся гадкой усмешкой. — А, защитница убогих. Пришел твой час, пташка. Иди сюда, я научу тебя, как правильно ублажать низшие расы.

Селария не удостоила его ответом. Она начала спускаться по лестнице. Ее шаги были твердыми, деревянными. Она не смотрела на Рилана. Она смотрела на Ксаля.

Ее взгляд прошел сквозь него, оценивая, сканируя. Она видела не его красные глаза — она видела то, как он двигался. Экономность жестов. Отсутствие лишних движений. То, как он дышал. Она видела солдата. Убийцу. Профессионала, который только что пощадил троих идиотов, хотя мог превратить их в анатомические пособия за три удара сердца.

Она подошла к столику Ксаля. Не к нему самому, а к опрокинутому стулу. Она подняла его, смахнула невидимую пыль и поставила ровно. Затем она села. Достала из складок платья свою кружку — простую, глиняную — и сделала глоток воды.

— Сядь, — бросила она Ксалю, не поворачивая головы. — Твой эль, наверное, уже согрелся.

Ксаль моргнул. Он посмотрел на Рилана. Тот стоял с открытым ртом, его клинок медленно опускался. Он смотрел на Селарию так, словно она выросла второй головой. — Ты… ты защищаешь это? — прошипел Рилан. — Эту тьму? Он же демонов выкормыш! Его мать должна была вырвать его из чрева зубами!