Сергей Патрушев – Апокалипсис Демона (страница 1)
Сергей Патрушев
Апокалипсис Демона
Глава 1. Город, который меня ненавидит
Солнце Аэль’Тириэна не грело. Оно висело над шпилями из живого серебра и перламутра, преломлялось в хрустальных мостах, перекинутых через водопады, и рассыпалось на мириады холодных, равнодушных искр. Город пел. Это была не музыка, которую можно услышать ушами, а вибрация, проникающая прямо в кости. Тысячи голосов — от глубокого, утробного гула древних дубов, чьи кроны пронзали облака, до хрустального перезвона эльфийских шпилей — сливались в единую симфонию абсолютной, недосягаемой жизни.
Для Ксаля эта симфония звучала как погребальный звон.
Он стоял на границе Великого Леса, там, где магия эльфов заставляла гранитную дорогу плавно перетекать в переплетение живых корней. Его пыльные сапоги, сшитые из кожи неизвестного в этих краях зверя, казались грязным оскорблением на фоне этой стерильной, пульсирующей чистоты. На нем был простой дорожный плащ из некрашеной шерсти, под которым скрывалась легкая кольчуга, а на поясе висел меч с простой крестовиной — оружие наемника, лишенное всяких украшений. Обычный человек. Уставший, пропахший потом, дорожной пылью и дешевым элем из придорожных таверн.
Обычный, если бы не глаза.
Красные радужки, в которых не было белков, а лишь густая, запекшаяся кровь, выдавали его с головой. В них не отражалось ни величие Аэль’Тириэна, ни усталость долгого пути. В них плескалась вековая, выжженная дотла пустота. Демоническая метка. Клеймо, которое в землях людей вызывало страх и желание перекреститься, а здесь, в сердце перворожденных, источало чистое, дистиллированное отвращение.
Он сделал шаг на живую дорогу. Корни под его ногой едва заметно дрогнули, пытаясь отстраниться, сбросить чужеродную тяжесть.
— Смотри, куда ставишь свою человеческую падаль, — прошелестел голос, в котором не было ни капли тепла.
Ксаль медленно повернул голову. Справа, прислонившись к стволу ивы, чья кора отливала перламутром, стоял эльф. Высокий, неправдоподобно изящный, с кожей цвета лунного молока. Его волосы, белые как свежевыпавший снег, были заплетены в сложную косу, украшенную звенящими серебряными кольцами. Одет он был в тунику из паутинного шелка, которая, казалось, стоила больше, чем вся жизнь Ксаля.
Эльф не смотрел на него. Его взгляд был устремлен вдаль, на парящие сады, но угол его губ изогнулся в брезгливой гримасе.
— Твоя вонь оскорбляет Древо, — продолжил эльф, по-прежнему глядя в сторону. — В землях людей вы сжигаете своих мертвецов. Почему ты еще не в огне?
Ксаль не ответил. Он знал эту игру. Любое слово, любой жест защиты лишь подольет масла в огонь эльфийского высокомерия. Он просто обошел перворожденного, стараясь не коснуться его даже краем плаща. За спиной раздался тихий, мелодичный смех, похожий на треск льда.
Чем глубже он заходил в город, тем плотнее становилась стена презрения. Торговцы на площади, продающие плоды, светящиеся изнутри мягким золотом, демонстративно отворачивались, когда Ксаль останавливался у их прилавков.
— Почтеннейший, — обратился он к старику, чьи пальцы, казалось, были сплетены из древесных ветвей. — Мне нужен хлеб. И фляга воды.
Эльф-торговец медленно, с оскорбительной ленцой повернул голову. Его глаза, огромные и бездонные, цвета весенней листвы, скользнули по лицу Ксаля, на секунду задержались на его красных радужках и тут же остекленели. — Мы не обслуживаем мясную гниль, — произнес он на Общем языке, но с таким акцентом, что слова казались осколками стекла. — Иди к южным воротам. Там дварфы торгуют своим вареным камнем. Им плевать, чем ты дышишь, пока платишь золотом.
Ксаль молча достал из поясного мешочка три золотые монеты — целое состояние по меркам приграничных деревень — и положил их на прилавок рядом с караваем, покрытым румяной коркой.
Взгляд эльфа едва заметно дрогнул. Жадность была понятна даже перворожденным. Он медленно, двумя пальцами, словно боясь испачкаться, сгреб монеты. — Хлеб за две, — бросил он. — Воду найдешь в канаве.
Каравай полетел в сторону Ксаля. Он не стал его ловить, позволив хлебу упасть в дорожную пыль. Развернулся и пошел дальше, чувствуя спиной десятки взглядов. Они не просто ненавидели его. Они его изучали. Как изучают редкую, уродливую плесень, выросшую на стене в безупречной купальне. Для них он был не личностью, не врагом и даже не зверем. Зверь имеет право на ярость, на клыки. Ксаль для них был просто ошибкой природы, досадным сбоем в ткани мироздания, который по какой-то причине еще не стерли.
Он шел по главной артерии города — Проспекту Тысячи Огней. Мимо проплывали эльфы. Мужчины с походкой танцоров, женщины, чьи движения напоминали течение ртути. Они носили одежды, которые меняли цвет от настроения, украшения, в которых была заперта магия стихий. Дети — если эти вечно юные создания могли называться детьми — играли с живым светом, заставляя его складываться в фигуры драконов и фениксов. При виде Ксаля игры замирали. Матери инстинктивно, быстрее мысли, закрывали своих отпрысков полами плащей, словно его взгляд мог отравить их бессмертную кровь.
Он искал тень. Искал место, где песня города станет чуть тише.
Район, куда он в итоге вышел, эльфы называли Шепчущими Тенями. Для города перворожденных это была трущоба. Дома здесь не росли из земли, а были грубо привиты к скалам. Живое серебро стен потускнело, покрылось сетью серых прожилок. Водопады здесь были заключены в каменные желоба, и их рев больше не ласкал слух, а бил по вискам. Здесь жили те, кого эльфийское общество отторгло: полукровки, чьи человеческие гены проступали слишком явно, ремесленники, чьи руки огрубели от работы с металлом и лишили их магической чувствительности, и просто те, кто устал от вечности и сошел с ума.
И люди. Редкие, затравленные люди — наемники, воры, контрабандисты, нашедшие лазейку в защите города.
Здесь на него все еще смотрели. Но во взглядах не было божественного презрения. Только холодное, практичное предупреждение. «Я вижу тебя. Не трогай меня, и я не трону тебя». Это было почти дружелюбно.
Трактир «Сломанное Перо» вонял кислым пивом, жареным луком и безысходностью. Вывеска над дверью, когда-то бывшая живым деревом, давно умерла, ссохлась и теперь скрипела на ветру, роняя труху. Ксаль толкнул тяжелую дубовую дверь.
Внутри царил полумрак, разрезаемый лишь светом дешевых магических светляков, запертых в банках из мутного стекла. За грубыми столами сидела пестрая публика. В углу двое людей в ржавых кольчугах резались в кости, яростно шепча проклятия. У стойки, обняв кружку с чем-то густым и зеленым, дремал гном с бородой, в которой запутались опилки. За дальним столиком сидела компания эльфов, но это были не лорды с Проспекта. Их одежда была потертой, в волосах виднелась дорожная грязь, а взгляды были тяжелыми и пустыми. Изгнанники. Те, кто нарушил волю Великого Древа.
Ксаль подошел к стойке. За ней протирал стакан — настоящий, стеклянный, грубую человеческую поделку — трактирщик. Полуэльф. Его острые уши были изуродованы шрамами, а левая половина лица представляла собой маску из переплетенных древесных наростов — магическая болезнь или проклятие, которое эльфы не пожелали исцелять.
— Комната, — сказал Ксаль, кладя на стойку серебряную монету. — На три ночи. Еда. Горячая. Без твоего мнения о моем запахе.
Полуэльф накрыл монету своей узловатой рукой. Его глаза, один нормальный, карий, а второй — сплошной, черный зрачок без радужки, внимательно осмотрели Ксаля с головы до ног. — Третий этаж. Лестница в конце зала. Комната три. — Он кивнул на дверь за своей спиной. — Там нет окна. Зато нет и сквозняков от водопада. Ужин будет через час. Тушеное мясо. Крысиное, если тебе интересно. — Мне не интересно, — ответил Ксаль. — Главное, чтобы оно было мертвым.
Он забрал ключ — тяжелый, железный, что само по себе было оскорблением для эльфийской эстетики, где ключи должны быть из лунного света — и поднялся по лестнице. Ступени скрипели. Перила были липкими.
Комната три оказалась каморкой три на четыре шага. Голые каменные стены, узкая койка с тюфяком, от которого несло псиной и плесенью, и медная плошка для умывания. Потолка, по сути, не было — только скальный свод. Но здесь было тихо. Песня Аэль’Тириэна сюда почти не долетала, вязнув в камне и вони дешевой стряпни.
Ксаль запер дверь на тяжелый засов. Подошел к койке, сел. Пружины издали жалобный стон. Он стянул с головы капюшон, позволив волосам — черным, с редкой, преждевременной сединой на висках — упасть на лицо.
Он закрыл глаза.
Краснота его глаз была не просто цветом. Это была открытая рана. Демоническая кровь в его жилах не давала ему колдовать в привычном понимании — швыряться огненными шарами или призывать молнии. Она действовала иначе. Она была якорем. Там, где эльф касался магии мира, как касаются любимой женщины — нежно, трепетно, прося о благословении — Ксаль мог только рвать. Его сила была паразитической. Чтобы исцелить порез на своей руке, ему нужно было забрать жизнь у чего-то другого. Чтобы погасить боль, он должен был причинить вдвое большую боль миру вокруг.
Долгие годы он пытался это контролировать. Он научился выживать, не убивая. Научился быть тенью. Но его глаза всегда говорили правду. И мир отвечал ему ненавистью.