Сергей Патрушев – 26 записок сталкера (страница 4)

Внутри сидела девушка. Молодая, красивая, с длинными чёрными волосами и глазами, в которых горели звёзды. Она посмотрела на меня и улыбнулась. И в этой улыбке было всё – рождение и смерть, радость и боль, начало и конец. Она заговорила, и голос её звучал у меня в голове, прямо в мыслях: «Ты искал меня. Все вы ищете. Думаете, Зона – это катастрофа, ошибка, проклятие. А я просто… сад. Я сажаю семена в разных мирах и смотрю, что вырастет. Вы – мои цветы. Самые интересные. Самые живые. Самые безумные. Вы умираете и воскресаете, любите и ненавидите, надеетесь и отчаиваетесь. И это прекрасно. Это лучшее, что я видела за миллиарды лет».

Я стоял и смотрел на неё, и не мог вымолвить ни слова. А она продолжала: «Ты умер, но не ушёл. Ты ответил на зов, но не подчинился. Ты привёл сюда живого, но сам остался собой. Ты особенный. Хочешь остаться здесь? В моём саду, в моей Зоне, где нет смерти и боли?». Я обернулся к Сталкеру. Он стоял, опустив голову, и ждал. Я спросил: «А он? Что с ним будет?». Девушка засмеялась, и от её смеха звезды на небе замигали: «Он? Он часть тебя. Твоя совесть, твоя память, твоя тоска по жизни. Ты создал его сам, когда поверил, что тебя видят. Он не настоящий. Он – твоё отражение».

Я смотрел на Сталкера, и он медленно таял на глазах. Становился прозрачным, растворялся в воздухе, и последнее, что я увидел – его улыбку. Спокойную, благодарную. А потом его не стало. И я остался один перед этим существом, перед этой богиней, перед тем, что создало Зону. Она ждала ответа. А я стоял и думал: что я такое? Кто я? Живой или мёртвый? Человек или тень?

Я вспомнил всё. Каждую смерть, каждую потерю, каждый миг счастья в этом аду. Вспомнил друзей, которых проводил в последний путь. Вспомнил ту девушку на Большой Земле. Вспомнил, как впервые вошёл в Зону – молодым, глупым, полным надежд. И понял: я не хочу уходить. Не хочу в рай, где нет боли. Потому что боль – это часть жизни. Страх – это часть жизни. Смерть – это тоже часть жизни. А без них мы просто… цветы в саду. Красивые, но мёртвые.

Я посмотрел в глаза богине и сказал: «Отпусти меня обратно. В мою Зону. В грязь, в кровь, в смерть. Там моё место. Там я нужен. Тем, кто ещё жив. Тем, кто ещё боится. Тем, кто ещё надеется». Она долго смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Потом кивнула: «Ты свободен. Иди. Но знай: ты всегда можешь вернуться. Дверь открыта для тех, кто нашёл в себе силы отказаться».

Я открыл глаза и лежал лицом в траву на Кордоне. Солнце вставало, птицы орали, и моя рука сжимала горсть земли. Я приподнялся, посмотрел на ладонь – земля как земля, чёрная, жирная, пахнет прелью и жизнью. И вдруг рядом кто-то кашлянул. Я обернулся. Рядом стоял пацан, молодой совсем, с «калашом» наперевес, и смотрел на меня во все глаза. Спросил: «Ты кто?». Я усмехнулся и ответил: «Сталкер. Бывалый. А ты?». Он представился. И мы пошли вместе. Потому что Зона – это место, где даже после смерти есть работа. Особенно после смерти.

Теперь я снова живой. Или не совсем. Иногда по ночам я слышу тот зов, вижу ту девушку с глазами-звёздами, чувствую сладкий запах её сада. Но я не отвечаю. Я здесь, в грязи, в крови, в смертельном риске, и это – моя жизнь. Единственная, какая у меня есть. И если вы это читаете – берегите свою. Даже если она кажется вам адом. Потому что ад – это когда ничего не чувствуешь. А Зона… Зона чувствовать заставляет. До самого дна. До последнего вздоха. До самой смерти. И после неё.

6 записка

После того, что случилось с той девушкой-цветком и всей этой космической чертовщиной, мне захотелось чего-то простого и человеческого. Ну, насколько это вообще возможно в Зоне. Решил забить на походы к центру, на артефакты и прочую героику – хватит с меня приключений на одно посмертие. Подался на Свалку, к своим. Там всегда есть дело, всегда найдётся компания и, главное, всегда можно выпить и забыться. Хотя забываться мне теперь трудновато – память после той воронки работает как проклятая, помню даже то, чего не было.

Прихожу на базу, а там переполох. Сидоровна, наша местная торговка, бегает вокруг своего ларька и машет руками, как мельница. Рядом толпа сталкеров ржёт, аж за животы держатся. Я подхожу, спрашиваю у Шустрого, что за цирк. А он, утирая слёзы, рассказывает. Представляете, к Сидоровне приперся «сталкер»… вернее, сталкерша. Девка лет двадцати, в новеньком камуфляже, с начищенным «калашом», и давай торговаться. Сидоровна ей цену за артефакт называет, а та глазами хлоп-хлоп и говорит: «А можно я вам не артефакт, а рецепт предложу? Я из дома принесла, мама готовила. Очень вкусно, пальчики оближешь». Сидоровна аж поперхнулась. Сталкеры, кто это слышал, попадали. А девка, представьте, обиделась. Говорит, вы тут все с ума посходили со своей Зоной, нормальной еды не видели. И давай из рюкзака банки доставать. Соленья, варенья, компоты. Серьёзно. Компоты в трёхлитровых банках. В Зону притащить трёхлитровые банки – это ж надо додуматься.

Я подошёл поближе, смотрю. Девчонка симпатичная, глаза горят, щёки румяные – откуда только румянец в Зоне? – и на всех смотрит как на врагов народа. Сидоровна от смеха уже икнула раз двадцатый, а девка ей банку с огурцами суёт: «Вы попробуйте сначала, потом будете смеяться! Я сама солила, по бабушкиному рецепту!». Тут уже я не выдержал, спрашиваю: «Ты как сюда попала, красавица? Экскурсию заказала или по ошибке зашла?». Она на меня зыркнула, подбоченилась и выдаёт: «Я сталакер! Я артефакты ищу! А вы тут все… некультурные!».

Народ уже по стенкам ползёт. Кто-то икнул, кто-то всхлипнул, кто-то сполз на пол и дёргается в конвульсиях. А она стоит, румяная, как наливное яблочко, и банку с огурцами к груди прижимает, будто я у неё сейчас ребёнка отниму. Я спрашиваю: «И много артефактов нашла?». Она гордо так: «Целых два!» – и выкладывает на прилавок. Глазам своим не верю. «Пустышка» и «капля». Самые простые, самые дешёвые. Их даже новички за хабар не считают, выбрасывают обычно. А она их на чистую тряпочку положила и смотрит на Сидоровну с таким видом, будто ей сейчас миллион должны. Сидоровна уже говорить не может, только рукой машет и икает.

Тут Лось, здоровый детина, который обычно молчит как рыба, подаёт голос: «А ну-ка, дай огурец попробовать». Девка встрепенулась, открыла банку – и по Свалке поплыл такой запах, что у меня, у покойника, слюни потекли. Настоящий, домашний, с укропом и чесноком. Лось взял огурец, хрустнул, зажмурился и говорит: «Продай». Девка аж подпрыгнула: «За артефакты!». Лось выложил на прилавок три «пустышки» и «каплю». Девка глаза вытаращила, собрала всё в рюкзак и вручила Лосю банку. А Лось, довольный, отошёл в сторону и давай хрумкать. Остальные сталкеры сгрудились вокруг, смотрят на банку, как голодные псы, и облизываются. Я смотрю на это и думаю: «Господи, куда катится Зона?».

Через час у Сидоровны была самая оживлённая торговля за последние пять лет. Девка, которую все уже звали Компотовной, продавала свои припасы. Банка огурцов шла за три «пустышки». Банка помидоров – за две «кровь камня». А за банку вишнёвого компота Лысый, местный авторитет, отдал редкий артефакт «золотую рыбку», который полгода назад нёс из самого центра. Компотовна сидела на ящике, считала выручку и светилась как начищенный самовар. Я подсел к ней, спрашиваю: «Слушай, а зачем ты вообще в Зону припёрлась?». Она на меня посмотрела серьёзно так и говорит: «Я на проводника училась. Думала, буду группы водить, экскурсии. А там теория, карты, лекции – скукотища. А тут бабушка рецепт передала, я и подумала: а почему бы не совместить? В Зоне всегда еда нужна, а нормальной нет. Я ж походила тут немного, посмотрела, чем вы питаетесь – тушняк, сухпай, концентраты. Это ж нельзя так, организм портится. А мои огурчики – натуральные, витаминные. И артефакты ваши… они ж непонятно из чего. А огурец – он огурец и есть. Надёжный».

Я сидел, слушал её и чувствовал, как мир переворачивается. Сто лет в Зоне, видел всякое – мутантов, аномалии, выбросы, смерть, воскрешение, богов инопланетных. Но чтобы сталкеры дрались за банку солёных огурцов – это новое слово в сталкерской практике. Компотовна тем временем собрала хабар, закинула рюкзак на плечи и говорит: «Ладно, пойду я. Надо ещё варенья принести. У вас тут с десертами совсем беда». И ушла. В неизвестном направлении. А сталкеры долго смотрели ей вслед, и в глазах у многих читалось: «Вот это настоящий сталкер. Не то что мы».

Наутро про неё ходили легенды. Кто-то клялся, что видел, как она кормила слепого пса варениками. Кто-то рассказывал, что она предлагала кровососу борщ, и тот, по слухам, даже попробовал и ушёл довольный. А Сидоровна, придя в себя, первым делом прикупила у залётных торговцев партию стеклянных банок и теперь смотрит на всех с подозрением, бормоча что-то про рыночную экономику и нечестную конкуренцию. Я сижу на бочке, курю и думаю: может, и правда она – новое оружие против Зоны? Артефакты, мутанты, аномалии – это всё фигня. А вот солёный огурец, он и в Зоне огурец. И душа после него теплеет. И Зона отступает, потому что где пахнет укропом, там смерть как-то не приживается.

Сегодня снова пошёл на Свалку. Думал, может, Компотовна вернулась. Нет, не вернулась. Зато нашёл на пороге Сидоровниного ларька банку с этикеткой: «Для самого вежливого сталкера. Спасибо, что не смеялись». И подпись: «Компотовна». В банке – вишнёвое варенье. Сидоровна, увидев меня с банкой, аж подскочила: «Продай!». Я посмотрел на неё, на сталкеров, которые уже стягивались как мухи на мёд, и говорю: «Варенье не продаётся. Оно для души». Открыл, макнул палец, попробовал. И знаете… я вдруг вспомнил детство. Лето, бабушкин сад, вишни, которые мы рвали прямо с дерева и ели, перемазывая лица соком. И стало тепло. Не от солнца – от воспоминания. Зона отступила, стёрлась на миг, осталась только эта сладость на языке и покой в сердце. Может, и правда, не артефактами едиными жив сталкер. Может, и правда, бабушкины рецепты – лучшее лекарство от всего этого безумия.