Сергей Патрушев – 26 записок сталкера (страница 3)

Я сел прямо в грязь и засмеялся. Наверное, со стороны это было страшно – смех без тела, звук над пустой лужей. Но мне было не до страха. Мне было обидно. Понимаете? Я столько лет здесь, столько раз смерть за плечом стояла, столько хабара добыл, столько друзей потерял – и вот итог. Я даже не труп. Я хуже. Я то, что остаётся, когда уходит всё, кроме памяти. Меня нет, но я помню. Я есть, но меня не видят.

Сколько я так просидел, не знаю. Очнулся от того, что мимо кто-то прошёл. Поднял голову – сталкер идёт, молодой, лет двадцати пяти, с «калашом» наперевес, идёт быстро, оглядывается. Я окликнул его – бесполезно, знаю уже. Но он вдруг остановился. Повернул голову в мою сторону, прислушался. Я замер. Он смотрел прямо на меня. Не сквозь – на меня. Сделал шаг, ещё один. Остановился в двух метрах и спросил тихо: «Ты кто?». У меня голос сорвался, я ответил: «Ты меня видишь?». Он кивнул. Я спросил: «Как тебя зовут?». Он сказал: «Сталкером кличут. Просто Сталкер. А ты?».

Я назвался. Он головой покачал, сказал, что слышал обо мне. Что я легенда, что меня давно нет, что меня поминают добрым словом у костров и ставят в пример новичкам. И что он, когда был пацаном, мечтал стать таким, как я. Я рассмеялся, горько так, и сказал: «Не мечтай, парень. Видишь, чем кончаются легенды? Сидят в грязи у лужи, и живые сквозь них смотрят». А он ответил: «Я тебя вижу. Значит, не все сквозь смотрят». И сел рядом. Со мной. Живой, тёплый, с дыханием и пульсом, сел в грязь рядом с тем, кого нет, и закурил. Протянул мне пачку – я взял, и пальцы почувствовали шероховатую бумагу. Зажигалку дал – я прикурил, и дым пошёл в лёгкие, и я почувствовал его вкус, горький, терпкий, настоящий. Я затянулся и заплакал. Впервые за столько лет. Сидел и плакал, как ребёнок, а Сталкер молча курил рядом и смотрел на закат.

Мы проговорили всю ночь. Я рассказывал ему про Зону, какой она была раньше, когда только появилась. Про первых мутантов, про первые аномалии, про то, как люди учились здесь выживать. Про друзей, которых уже нет. Про ту девушку, что осталась на Большой Земле и так и не дождалась. Про то, как я впервые увидел Монолит и понял, что отсюда не уйду никогда. А он слушал и кивал, и глаза у него были такие, будто он всё это сам пережил. Под утро он спросил: «Чего ты хочешь? Чего тебе надо, чтобы уйти?». Я задумался и понял, что не знаю. Я не знал, что меня держит. Месть? Некого мстить. Любовь? Все умерли. Дело? Я своё сделал. Тогда он сказал: «Значит, не хочешь уходить. Просто боишься признаться, что тебе здесь нравится. Даже так – нравится».

Я хотел возразить, но осекся. А ведь правда. Нравится. Эта вечная грань между жизнью и смертью, этот адреналин, когда идешь по краю, эти люди, которые становятся ближе родных за одну ночь, проведённую в засаде под огнём. Зона – это болезнь. И я ею переболел так сильно, что даже смерть не стала лекарством.

Утром Сталкер ушёл. Сказал, что ему пора, что его ждут, и что если я захочу, то могу идти с ним. Я спросил: «А другие увидят?». Он покачал головой: «Другие – нет. Но ты же не для других жить собрался, верно? Ты для себя. А я тебя вижу. И этого достаточно, чтобы начать сначала». И он пошёл. Я смотрел ему вслед и вдруг понял, что встаю и иду за ним. Ноги сами несут. Солнце поднималось над Кордоном, птицы орали как ненормальные, и я – тот, кого нет – шёл за живым человеком, чтобы снова научиться быть.

Сейчас мы сидим в убежище, на старой ферме. Сталкер спит, укрывшись плащом, а я смотрю, как он дышит, как вздымается грудь, и вспоминаю, каково это – спать. Каково это – чувствовать усталость, голод, тепло. Я написал эту историю, чтобы хоть кто-то её прочитал. Чтобы знали: Зона не отпускает. Даже когда ты уже мёртв, она держит тебя, как держит аномалия случайно залетевшую птицу – не убивает, не выпускает, просто оставляет висеть в воздухе, вечно, между небом и землёй. Если вы это читаете, и если вы в Зоне – помните. Не отвечайте на зов. Не слушайте голоса в тумане. И когда придёт время уходить – уходите сразу. Не оглядывайтесь. Иначе станете как я. Вечным свидетелем чужой жизни, тенью на привале, голосом в пустоте. Сталкером, который есть, но которого нет.

5 записка

После той ночи на ферме я какое-то время держался рядом со Сталкером. Он стал для меня якорем, единственной ниточкой, связывающей с миром живых. Поначалу я боялся отойти дальше чем на десяток метров – думал, растворюсь, исчезну, кану в ту небыль, откуда вышел. Но постепенно, день за днём, я учился быть тенью. Двигался бесшумно, прятался в складках местности, помогал ему – предупреждал о засадах, выводил на хабари, отводил от аномалий. Он никогда не благодарил вслух, но я видел, как он иногда останавливается, прислушивается и кивает куда-то в пустоту. Этого было достаточно.

Всё изменилось позавчера. Или вчера. Или сто лет назад – я уже говорил, что время здесь сходит с ума.

Мы шли через Рыжий лес. Место там гиблое даже по меркам Зоны – деревья стоят голые, обугленные, земля под ногами хрустит, будто из костей состоит, и над всем этим висит вечный, рыжий, как ржавчина, туман. Аномалий там почти нет, но есть что-то похуже – тишина. Такая плотная, что уши закладывает, и кажется, что ты оглох навеки. Мы шли уже несколько часов, Сталкер молчал, я парил сзади, и вдруг он остановился как вкопанный. Я подлетел ближе, смотрю – стоит на краю огромной воронки, которой здесь вчера не было. Или была. Или будет завтра. Воронка уходила вглубь метров на пятьдесят, края оплавлены, будто туда ударила молния невероятной силы, и на дне, в самом центре, что-то блестело.

Сталкер спросил: «Видишь?». Я кивнул, хотя он не мог меня видеть. Потом полез вниз. Я за ним. Спускались долго, стены сыпались, ноги скользили по спекшейся глине, и чем глубже мы уходили, тем сильнее меня тянуло туда, вниз, будто сама Зона толкала в спину. На дне лежал предмет. Не артефакт, нет – я таких не видел никогда. Это был шар. Чёрный, абсолютно чёрный, такого цвета, который не отражает свет, а поглощает его, пьёт, как воду в пустыне. Он был размером с человеческую голову и висел в воздухе в полуметре от земли, медленно вращаясь вокруг своей оси. И пока он вращался, я видел в его глубине звёзды. Настоящие звёзды, галактики, туманности – целая вселенная, спрессованная в этот чёрный провал.

Сталкер протянул руку. Я закричал: «Не трогай!» – но поздно. Пальцы коснулись поверхности, и мир взорвался.

Я не знаю, как описать то, что случилось дальше. Времени не стало. Пространства не стало. Осталось только ощущение полёта через бесконечность, через миллиарды лет, через рождение и смерть звёзд. Я видел, как возникают галактики, как они сталкиваются, сливаются, умирают. Я видел чёрные дыры, пожирающие целые миры. Я видел планеты, на которых зарождалась жизнь, и планеты, где жизнь угасала. И среди всего этого я видел Зону. Но не ту, которую знаю. Я видел её рождение – удар, вспышку, разрыв ткани реальности. Я видел, как сюда, в наш мир, хлынуло что-то извне, из-за пределов, что-то чужое, древнее, голодное. И это что-то смотрело на меня. Сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму смерть. У него не было лица, не было формы, но я знал – оно видит меня. И оно довольно.

Очнулся я на краю воронки. Лежу на спине, смотрю в небо, а небо надо мной чужое. Звёзды расположены неправильно, луна висит зелёная, огромная, и два солнца встают над горизонтом – одно красное, другое синее. Я сел, огляделся. Рыжий лес на месте, воронка на месте, но всё вокруг – другое. Воздух пахнет озоном и ещё чем-то сладким, приторным, от чего кружится голова. Рядом со мной сидит Сталкер. Живой, целый, смотрит на меня и улыбается.

Я говорю: «Где мы?». А он отвечает: «Не мы. Ты. Ты где? А я – здесь». И я понял, что он меня видит. Не сквозь, не как тень – видит. Смотрю на свои руки – они плотные, настоящие, с грязью под ногтями. Щупаю пульс – есть. Бьётся, как бешеный. Я жив. Снова жив. Или не снова? Я спросил Сталкера, что случилось. Он пожал плечами и сказал: «Ты коснулся шара. И шар ответил. Ты хотел вернуться к жизни?». Я кивнул. Он сказал: «Ну, будь осторожен в желаниях. Зона исполняет их буквально».

Мы поднялись и пошли. Сначала я думал, что мы в той же Зоне, просто ночь и звёзды какие-то странные. Но чем дальше мы шли, тем сильнее я понимал – это не моя Зона. Моя была мрачной, грязной, опасной. Эта была… красивой. Деревья здесь светились мягким голубым светом, трава переливалась всеми цветами радуги, аномалии танцевали в воздухе, как северное сияние, и не было ни одной твари. Вообще ни одной. Ни слепых псов, ни кровососов, ни контролёров. Только тишина и этот сладкий, дурманящий запах.

Сталкер шёл впереди, уверенно, будто знал дорогу. Я спросил, куда мы идём. Он обернулся и сказал: «К ней. К той, кто создала Зону. Ты же хотел ответов? Так получишь. Все ответы, какие есть. И вопросы тоже».

Мы вышли к центру. Я узнал это место – здесь должен быть Монолит. Но вместо него стоял… цветок. Огромный, выше человеческого роста, с лепестками, сотканными из света. Он пульсировал, дышал, и от него исходило тепло, как от живого существа. Сталкер остановился в двух шагах, поклонился и сказал: «Привёл. Он готов». И цветок раскрылся.