Сергей Патрушев – 26 записок сталкера (страница 2)

Сейчас сижу на пригорке, греюсь на солнышке, курю и смотрю в сторону Монолита. Он там, за горизонтом, но я чувствую его присутствие, как чувствуют приближение грозы. Свечение исчезло, небо обычное, серо-голубое. Но мне не по себе. Зона готовит что-то большое. И зов, который я слышал сегодня – он был не для ушей. Он был для души. И самое страшное – часть меня хочет ответить. Часть меня хочет встать и пойти туда, в это белое марево, к ним, к тем, кто идёт. И только страх, липкий, животный страх, удерживает меня здесь, на этом пригорке, в этом жалком подобии жизни. Скоро стемнеет. И я не знаю, захочу ли завтра просыпаться.

3 записка

Ночь выдалась тяжёлой. Я всё-таки вернулся в бункер, заперся изнутри, заложил дверь ржавым швеллером и сидел в темноте, вслушиваясь в каждый шорох. Заснуть не мог – стоило закрыть глаза, как перед ними вставали лица тех, кто шёл в тумане. Их пустые глазницы, кровавые губы, беззвучно шепчущие что-то. Под утро забылся тяжёлым, беспокойным сном без сновидений, а когда очнулся, часы показывали полдень. Солнце стояло высоко, и Зона казалась почти мирной – птицы перекликались где-то в стороне, ветер шелестел высокой травой, даже аномалии, казалось, притихли, спрятались до вечера.

Решил идти на Болота. Там сейчас тихо, никто не шастает, а на старых вышках можно найти припасы – сталкеры иногда оставляют тайники на самый крайний случай. Собрал рюкзак, проверил оружие, перекрестился на всякий случай хоть и неверующий, и двинул через ржавые рельсы, мимо перевёрнутых вагонов, поросших полынью. Путь неблизкий, но идти по открытой местности в такую погоду одно удовольствие – видно далеко, любая тварь за версту заметит, и ты заметишь.

Часа через два вышел к мосту. Тому самому, что ведёт к старым фермам. Мост разбит, посередине провал, но можно перебраться по балкам, если не боишься высоты и не забываешь смотреть под ноги. Я не боюсь, привык. Полез. Ржавчина сыплется под руками, пальцы скользят, где-то внизу вода блестит – мелко, не убьёшься, если сорвёшься, но ноги переломать можно запросто. Добрался до середины, сел передохнуть на уцелевшую ферму, свесил ноги в провал, закурил. И тут слышу – снизу, из-под моста, голоса.

Сначала думал – показалось. В Зоне часто слышится то, чего нет. Прислушался – нет, точно говорят. Не шепчут, не бормочут, как те, в тумане, а обычные человеческие голоса, переговариваются, даже смеются иногда. Я лёг на живот, свесил голову вниз, смотрю. Под мостом, на сухом островке посреди болотной жижи, сидят трое. Костерок развели, банки какие-то греют, и лица у них обычные, живые. Один молодой совсем, пацан, второй постарше, с бородой, третий – девушка, в камуфляже, коротко стриженная. Сталкеры, похоже, новички, раз костёр жгут средь бела дня, когда любой контролёр их мысли за версту считает.

Я окликнул их. Они все трое подскочили, задрали головы, стволы вскинули. Я заорал, чтоб не стреляли, свой я, с добром. Спустился к ним по опорам, чуть не сорвался на последней балке – рука соскользнула, повис на одной левой, но удержался. Спрыгнул к ним, отряхиваюсь, смотрю. Лица бледные, глаза шальные, но не пустые – живые, испуганные. Пацан вообще трясётся весь, винтовку направил и никак опустить не может. Я рявкнул на него, он и сел прямо на землю. Девушка оказалась поспокойнее, представилась Совой. Бородач – Ломом. А пацана звали Щеглом, он из университета, хотел артефактов набрать, диссертацию написать. Диссертацию, представляете? В Зоне.

Я спросил, как они здесь оказались, как через Кордон прошли. Они переглянулись, и Сова рассказала. Их проводник, сталкер по кличке Хмурый, вчера вечером просто исчез. Оставил их на привале, сказал – отойду на минуту, и не вернулся. Они ждали до утра, потом решили идти сами, по его карте, которую нашли в рюкзаке. Карта старая, многие аномалии на ней не отмечены, и они забрели сюда, под мост, где их ночь застала. Утром побоялись лезть дальше, сидят, думают, что делать.

Я посмотрел на них и понял – пропадут. День-два проходят по Зоне с такой подготовкой, и либо сожрут, либо в аномалию ступят, либо пуля догонит от тех же бандитов. Совесть заскребла. Не бросать же их тут, в самом деле. Сказал, что выведу их к свалке, там есть сталкерский схрон, где можно пересидеть, а дальше сами – или назад, или искать нового проводника. Они обрадовались, закивали, рюкзаки хватают. А Щегол этот сидит на земле и смотрит на меня странно так, изучающе. Потом спрашивает: «А вы давно здесь, сталкер?». Я говорю: «Давно». Он головой покачал и замолчал.

Пошли мы через болота. Я впереди, они гуськом за мной, стараются след в след ступать, как я велел. Места здесь гиблые – трясина, аномалии «кисель» попадаются, их не видно сразу, только по лёгкому мареву над поверхностью. Пару раз останавливал их в последний момент, когда пацан уже ногу заносил прямо в жуть. Девушка держалась молодцом, видно, не впервой ей в переделках бывать, хоть и в Зоне впервые. Лом всё время озирался, дёргался на каждый шорох, но молчал, не ныл.

К вечеру вышли к старым нефтяным вышкам. Там брошенный вагончик стоит, можно переночевать, а завтра утром – до свалки рукой подать. Развели костерок внутри, чтобы снаружи не видно было, сидим, жуём сухпай. И тут Щегол снова на меня уставился. Сидит в углу, глаза блестят в темноте, и смотрит не мигая. Мне это не понравилось, я и спросил напрямую: «Чего уставился, учёный?». А он отвечает тихо так: «Я на вас смотрю и не могу понять. У вас пульса нет. Совсем. Я же медик, я вижу. У вас сердце не бьётся».

В вагончике повисла тишина. Сова и Лом замерли, смотрят на меня, потом на Щегла. А я сижу и чувствую, как холодок по спине ползёт. И тут до меня доходит. Вспоминаю, как висел на той балке, как рука соскользнула, как я повис над пропастью на одной руке – и не упал. Вспоминаю, как шёл через болото, прямо через «кисель», даже не заметив его. Вспоминаю утро, лица в тумане, их пустые глаза. И голос тот, зовущий, который я слышал в мастерских – часть меня хотела ответить. И, кажется, ответила.

Я встал, подошёл к разбитому зеркалу, что висело на стене вагончика. Посмотрел в него. Там было пусто. Стена, ржавая дверь, кусок неба в разбитом окне – и никого. Я провёл рукой по лицу – руку увидел, а отражения нет. Обернулся к сталкерам. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на меня с ужасом. А я смотрел на них и вдруг понял, что не помню, когда ел в последний раз. Не помню, когда спал по-настоящему. Не помню, когда в последний раз чувствовал холод или тепло, боль или радость.

И тут вдали, за стенами вагончика, раздался тот самый гул. Множество ног, чавкающих по грязи. И голоса, нестройный хор, зовущий, манящий. Я повернулся к двери. Сова крикнула: «Не ходи!». Но я уже не слышал. Я открыл дверь и вышел в ночь. Туман снова застилал всё вокруг, и в нём двигались силуэты. Много, очень много. Они ждали меня. Я сделал шаг, потом ещё один. И в этот момент я обернулся. Вагончик стоял позади, из его окон бил слабый свет костра, и в этом свете я увидел три фигурки, замершие на пороге. Живые. Настоящие. А я… я уже чувствовал, как таю, растворяюсь в этом тумане, становлюсь частью этого бесконечного шествия.

Последнее, что я помню – лицо Щегла, его крик: «Кто вы?». И мой собственный голос, чужой, далёкий, ответивший: «Я тот, кто ответил на зов. Я сталкер. Был им. А теперь я просто… память. Иду туда, куда все. И вы придёте. Когда-нибудь. Все придёте. Зона зовёт».

4 записка

Это было три дня назад. Или три жизни – я теперь плохо различаю время. Оно течёт здесь по-другому, вязкое, как смола, а иногда проскальзывает мгновением, которого будто и не было. Я всё ещё здесь. Не знаю, почему. Может, потому что не до конца ответил на зов, может, потому что Зона решила надо мной поиздеваться напоследок – дать ещё побыть, посмотреть, как живые живут, пока сам уже не совсем живой.

Очнулся я на Кордоне. Лежу лицом в траву, во рту земля, руки холодные, не гнутся. Поднялся – голова кружится, но стоит. Осмотрелся – мост вдалеке, блокпост военный, наши, сталкерские тропы. Жизнь. Солнце светит, птицы галдят, даже дымок от костра где-то тянет. Я обрадовался сначала, думал – привиделось всё, Щегол ошибся, мало ли что студенту померещится. Пощупал пульс – есть. Или показалось, что есть. Руку к груди прижал – сердце бьётся. Или нет? Я уже не уверен ничего.

Пошёл к стоянке, к сталкерам. Сидят трое у костра, банки греют, разговаривают. Я подхожу, здороваюсь. Они головы повернули, посмотрели сквозь меня и отвернулись. Я ещё раз поздоровался, громче. Ноль реакции. Сел к ним, руку протянул к огню – тепла не чувствую. Костерок горит, языки лижут воздух, а мне всё равно – ни жарко, ни холодно. Я заговорил с ними, рассказал про болота, про туман, про то, как новичков выводил. Один из них, пожилой, с сединой в бороде, поёжился и сказал другому: «Слышь, ветер какой-то странный, будто шепчет кто. И холодом тянет, хотя солнце вроде». И они встали и ушли. Собрали банки, рюкзаки и ушли, даже не оглянувшись.

Я остался у костра один. Сидел, смотрел на огонь, и до меня медленно, тяжело доходило. Меня нет. Для них меня нет. Я звук ветра, я холодный сквозняк, я тень, которая мелькнула и пропала. Вскочил, побежал к воде, к луже у дороги, наклонился. Вода мутная, но в ней я увидел небо, облака, траву на том берегу и – никого. Пустота. Ровная гладь, в которой я должен был отразиться, была чиста, будто надо мной никто не наклонялся.