Сергей Патрушев – 26 записок сталкера (страница 1)

Сергей Патрушев

26 записок сталкера

1 записка

Я сижу здесь уже который час, привалившись спиной к проржавевшей цистерне, и смотрю, как день медленно уползает за горизонт. Ржавчина на ней теплая, нагретая за день солнцем, и даже сквозь куртку чувствуется это скупое тепло, последнее, что дарит уходящее светило. Ветер стих. Та тишина, что наступает перед самым закатом, всегда кажется мне неестественной, ватной. Она давит на уши, и только где-то далеко, со стороны свалки, доносится перестук – то ли гайки падают с конвейера времени, то ли души неприкаянные костями перебирают.

Я затягиваюсь поглубже, чтобы дым заполнил всё нутро, и выпускаю его медленно, вверх. Он нехотя, лениво тянется к багровому небу, и в этом багрянце мне чудится что-то знакомое, что-то из той жизни, когда небо было просто небом, а не разодранным в клочья куполом над нашей общей могилой. За последнюю неделю Зона будто взбесилась. Нет, не так. Она не взбесилась – она стала внимательнее. Раньше она просто убивала, случайно, походя, как равнодушный великан, наступающий на муравейник. А теперь… теперь она смотрит. И изучает.

Третьего дня мы ходили на Янтарь, к старому НИИ. Думали, проскочим по краю, может, в лабораториях подземных что завалялось – хабар не помешает. Место там гиблое, вы знаете. Воздух кислый, першит в горле, даже сквозь респиратор чувствуется эта химическая гнильца. Туман там теперь не просто стоит, он живёт. Клубится, перетекает, будто кто-то невидимый ворочает его огромными руками. И звуки… в этом тумане слышался плач. Не ветра, не звериный вой – именно человеческий, надрывный плач младенца. Мы шли туда на звук, потому что знали: если слышишь ребёнка в Зоне, беги. Но ноги не слушались, сами несли. Идёшь, а внутри всё леденеет, и разум кричит: "Стой, дурак!", а шаг ускоряется. Хорошо, Беркут, бывалый сталкер, с нами был. Он как заорёт матом, да так, что вороны с разрушенной вышки сорвались, и плиткой нас, контрольной, по затылкам. Очухались уже на пригорке, все мокрые, холодные, и смотреть назад боялись. Туман так и остался там, внизу, только плач сменился на тихий, довольный смех.

А вчера, на закате, я видел небо над Мёртвым городом. Оно горело. Не от пожара – от выброса. Только выброс был странный, не такой, как всегда. Не волна, не жар и не боль, а свет. Чистый, пронзительный, голубовато-белый свет, который лился из центра Зоны, разрывая тучи в клочья. И в этом свете, на фоне черных, как сажа, туч, я ясно, до рези в глазах, увидел тени. Миллионы теней, они поднимались вверх, переплетались, кружились в каком-то диком, беззвучном хороводе. И ни звука. Ни криков мутантов, ни воя псевдопсов, ни даже треска аномалий. Полная, абсолютная тишина, разорванная этим молчаливым светопреставлением. Я сидел в кустах полыни, вжавшись в землю, и чувствовал, как каждая клеточка тела вибрирует, отзываясь на этот свет. Мне казалось, ещё миг – и я сам распадусь на атомы, присоединюсь к этому хороводу.

И самое поганое – сталкеры пропадать начали. Не те, кто по одиночке шастает, те всегда пропадали. А целыми группами. Опытные ребята, обстрелянные, с «Калашами» и артефактами. На той неделе группа Лысого ушла на Кордон, вроде как новичков встретить. И не вернулись. Пошли по их следу – следы обрываются ровно посреди поля. Ни крови, ни гильз, ни следов волочения. Просто идут четыре пары ног, и – стоп. Дальше только выжженная трава кругами, будто здесь атомный гриб в миниатюре разродился. А в центре круга лежал артефакт, которого я раньше не видел. Похож на слезу, только чёрную, как смоль, и внутри неё звёзды мерцают. Никто брать не рискнул. Так и оставили эту красоту, эту смерть в хрустальной упаковке.

Вот и сейчас сижу. Спина уже затекла, окурок жжёт пальцы. За кордоном, вдалеке, залаяла собака. Обычная, домашняя, не слепой пёс. Значит, там ещё есть жизнь, там ещё люди живут, топят печи и не смотрят по ночам в небо, боясь увидеть то, что вижу я. А я пойду. Скоро стемнеет совсем, и Зона начнёт свою настоящую, ночную охоту. Мне нужно до убежища дойти, пока аномалии не засветились своим мертвящим светом, пока твари не вышли на тропу. Идти через пустырь, мимо ржавых остовов машин, которые в темноте кажутся скелетами допотопных чудовищ. Ветер, кажется, снова начинается. Гонит перед собой пыль и шепчет что-то неразборчивое, зовущее. Но я не пойду на зов. Не сегодня. Сегодня я просто хочу закрыть глаза и не видеть всего этого. Хотя бы до утра. Хотя бы на пару часов.

2 записка

Утро встретило меня не привычной серой мутью, а густым, молочным туманом, который залил низины так плотно, что казалось, можно черпать его руками. Я ночевал в старом бункере за КПП, том самом, где своды низкие и постоянно капает с потолка – то ли вода, то ли что похуже. Проснулся от тишины. Не от звука, а от её отсутствия, если вы понимаете, о чём я. Даже капать перестало. Вылез наружу – и мир исчез. В двух шагах ничего не видно, только белая, ватная стена, в которой шевелятся смутные тени. Стою, слушаю, а сердце колотится где-то в горле. В такой туман Зона особенно опасна – аномалии не видно, пока в неё не шагнёшь, и твари подбираются неслышно.

Решил идти на слух, как учили. Дорогу к свалке помню наизусть, каждый камень, каждый поворот, но сейчас всё было чужим. Шаг – и под ногой хрустнуло стекло. Звук разнёсся так, будто я выстрелил. Замер, прислушиваюсь. В ответ – тишина, но какая-то напряжённая, будто весь мир затаил дыхание. Ещё шаг – и слышу дыхание. Сзади. Тяжёлое, хриплое, с присвистом. Я не обернулся. Нельзя оборачиваться, когда не знаешь, кто за спиной. Медленно, на негнущихся ногах, делаю шаг в сторону, к тому месту, где должен быть ржавый остов грузовика. Ещё шаг. Дыхание не отстаёт, приближается. Я чувствую запах – сладковатый, приторный, с гнильцой. Так пахнет только одна тварь в Зоне – плоть. Но они же днём спят, в норах, под землёй… хотя какой это день? В этом тумане и солнца не видать, может, для них сейчас самая ночь.

Рванул что было сил, вслепую, натыкаясь на какие-то ящики, кувыркаясь через трубы. Сзади захрипело громче, перешло в визг, и я услышал тяжёлый топот. Бежал, пока не упёрся руками в бетонную стену. Туман здесь редел, и я увидел, что стою у входа в старые мастерские. Дверь сорвана с петель, внутри чернота. Прислушался – погоня затихла, потеряла след в этой молочной каше. Или не потеряла, а ждёт, когда я сам выйду. Зашёл внутрь, сел на пол, пытаясь отдышаться. В мастерских пахло машинным маслом, ржавчиной и ещё чем-то знакомым, почти забытым – табаком. Не той дешёвой махоркой, что мы курим, а хорошим, сладким табаком из довоенных запасов. И тут я понял, что я здесь не один.

В углу, за верстаком, кто-то сидел. Я не видел, но чувствовал взгляд – тяжёлый, немигающий, сверлящий дыру в затылке. Рука сама потянулась к «Макарову», хотя чем он поможет против того, что может сидеть в темноте? Я решил заговорить первым. Спросил хрипло: «Свой?». Тишина. Потом шорох, и из-за верстака показалась рука. Человеческая, грязная, с намотанным на пальцы бинтом. Она сделала жест – подойди. Я не пошёл. Сказал: «Выходи, покажись». И тогда он вышел.

Сталкер. Средних лет, в потрёпанном комбинезоне, с «калашом» за спиной. Лицо бледное, глаза бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Он смотрел сквозь меня, мимо, и губы его шевелились, будто он с кем-то разговаривал. Я спросил, кто он, откуда. Он не ответил, только головой покачал и прошептал: «Они идут. Все идут. Слышишь?». И правда, сквозь туман снаружи донёсся звук. Множество ног, чавкающих по грязи. И тихий, нестройный гул голосов. Будто толпа идёт, огромная толпа людей, и бормочет что-то неразборчивое.

Я выглянул в проём двери. Туман шевелился, по нему шли волны, и в них, в самой глубине, я увидел силуэты. Много, очень много. Они двигались медленно, спотыкаясь, падая и поднимаясь, и все шли в одну сторону – вглубь Зоны, к центру. Там, над туманом, небо начало светлеть, но не от солнца – от того самого голубоватого свечения, что я видел вчера. Оно пульсировало, как сердце, и каждый толчок света отдавался глухой болью в висках.

Сталкер за моей спиной засмеялся. Тихо, безумно. «Зовут, – сказал он. – Всех зовут. Пора». И двинулся к выходу. Я схватил его за рукав, дёрнул назад. Он обернулся, и я увидел его лицо вблизи. Глаза закатились, остались только белки, а изо рта текла тонкая струйка крови. Он вырвался, легко, будто моих рук и не было, и вышел в туман. Я смотрел, как его силуэт растворяется в белой мгле, как он спотыкается, падает на колени, встаёт и идёт дальше, к тем, кто звал. И когда он совсем исчез, туман позади него на миг стал прозрачным, и я увидел их лица. Всех, кто шёл в том шествии. Я узнал Лысого и его группу. Узнал Беркута, что спас нас на Янтаре. Узнал ещё многих – тех, кто пропал за последние месяцы, и тех, кто ушёл в Зону много лет назад. Они шли, не видя ничего вокруг, с такими же пустыми глазами и кровавыми ниточками изо рта.

Сколько я просидел в той мастерской, не помню. Очнулся от того, что туман начал рассеиваться. Солнце, настоящее, живое солнце пробилось сквозь серую пелену и ударило лучами в разбитые окна. Я выполз наружу, щурясь, как крот. Никого. Ни следов, ни звуков. Только на влажной земле, там, где прошла процессия, остались странные отметины – будто трава не примята, а выжжена аккуратными отпечатками ног.