Сергей Патрушев – 26 записок сталкера (страница 5)

Компотовна, если ты это читаешь – возвращайся. Тут без тебя скучно, и огурцы у Сидоровны резиновые. А я, если что, свою банку варенья ни за какие артефакты не отдам. Она теперь моя. Моя маленькая, сладкая, человеческая победа над Зоной.

7 записка

После той истории с Компотовной и её вареньем я долго ходил сам не свой. Не потому что случилось что-то страшное – наоборот, слишком уж тёплым, слишком человеческим было то прикосновение к нормальной жизни. А в Зоне, как известно, нормальное – оно и есть самое подозрительное. Когда начинаешь чувствовать себя человеком, а не зверем, не тенью, не функцией по выживанию – жди беды. Зона такого не прощает. Она ревнивая, как баба, у которой мужик загулял. Чуть расслабишься – и всё, пиши пропало.

Я сидел на Кордоне, у догорающего костра, и смотрел, как последние угли тлеют, переливаясь алым. Глаза слипались, но спать не хотелось. Вернее, хотелось, но я боялся. После того путешествия в «сад» сны у меня стали странными. Я перестал видеть кошмары – это была бы норма, к ней мы все привыкли. Я стал видеть… правду. Слишком ясную, слишком отчётливую, такую, от которой хочется выть и биться головой о стену. В этих снах я был собой, но собой настоящим. Без масок, без брони, без той корки цинизма, которой мы все здесь обрастаем как ракушками. Я чувствовал всё, что когда-либо чувствовал, и помнил всё, что когда-либо забыл. И просыпался с таким ощущением, будто с меня содрали кожу.

Ко мне подсел Лось. Тот самый, что огурцы у Компотовны купил. Он вообще мужик молчаливый, философствовать не любит, но в тот вечер его прорвало. Видно, тоже что-то на душе накипело. Посидели, помолчали. Потом он достал флягу, плеснул мне в кружку и говорит: «Слышь, сталкер. Ты ж вроде как того… умер и вернулся. Скажи, есть там что-нибудь? Ну, после смерти?». Я усмехнулся, глотнул обжигающей жидкости и задумался. Вопрос простой, а ответа у меня не было. Я ведь и сам не понял, что со мной случилось. Был – не было. Жил – не жил. Вернулся – не вернулся. В Зоне вообще с этим сложно – границы между жизнью и смертью здесь такие зыбкие, что иной раз идёшь по тропе и не знаешь, по эту ты сторону или уже по ту.

Я ему и говорю: «Понимаешь, Лось, там нет ничего такого, чего бы мы здесь не знали. Те же страхи, те же мысли, только без тела. А без тела страшно по-другому. Здесь страшно, когда больно, когда холодно, когда пуля в живот прилетает. А там страшно, когда пусто. Когда ты есть, а зацепиться не за что. Ни за костёр, ни за водку, ни за бабу, ни за врага. Просто ты и твои мысли. И мысли эти, они как аномалии – жгут почище любой "жгучей проволоки"». Лось помолчал, покрутил в руках кружку и спросил: «А смысл? Ну, всего этого? Зачем мы здесь? Зачем всё это?».

И тут я понял, что он прав. Мы никогда не задаём себе этого вопроса. Слишком заняты выживанием. Слишком заняты добычей хабарра, поиском жратвы, войной с бандитами и мутантами. А если остановиться хоть на минуту и спросить себя: «Зачем я здесь? Ради чего я встаю каждое утро и лезу в самое пекло?» – ответа нет. Или есть, но такой, что лучше б его не было.

Я рассказал Лосю одну историю. Про молодого сталкера, которого встретил лет пять назад. Звали его Клещ. Пацан совсем, лет двадцати, пришёл в Зону за славой и деньгами. Глаза горят, энтузиазма через край, все ему расскажи, покажи, научи. Я тогда ещё живой был, по-настоящему живой, и взял его с собой в рейд. Думал, походит месяц-другой, либо сгинет, либо поумнеет. А он выжил. И поумнел. Да так, что я сам удивился. Через год он уже ходил в одиночку в самые гиблые места и возвращался с хабаром, какой мне и не снился. Я спрашивал: «Как ты это делаешь?». А он пожимал плечами и говорил: «Я Зону не врагом считаю. Я её… понимаю. Она живая. С ней можно договориться, если не врать и не пытаться обмануть. Она обман не прощает. А правду – принимает».

Я тогда не понял, что он имел в виду. Решил, пацан перемудрил, крыша поехала от постоянного напряжения. А потом Клещ исчез. Просто не вернулся из одного похода. Мы искали, ходили по следам, но ничего не нашли. Ни тела, ни вещей, ни оружия. Будто Зона его проглотила и не подавилась. Я долго горевал, а потом забыл. Как забывают всех, кто уходит туда, откуда не возвращаются.

И вот недавно, когда я был там, в «саду», я увидел Клеща. Он сидел на поляне среди светящихся цветов и улыбался. Я подошёл, спросил: «Ты как здесь? Ты что, умер?». А он засмеялся и говорит: «Нет, сталкер. Я не умер. Я нашёл то, что искал. Помнишь, я тебе говорил про понимание? Так вот, я понял. Зона – это не место. Это состояние. Это способ видеть мир без иллюзий. Здесь, снаружи, люди живут во сне. Думают, что они живут, а на самом деле спят. Спят и видят сны про деньги, про любовь, про счастье. А Зона будит. Больно, жестоко, но будит. И ты начинаешь видеть реальность такой, какая она есть. Пустую, страшную, но настоящую. И в этой пустоте ты вдруг находишь себя. Настоящего. Без масок, без вранья, без надежд. Просто себя. И это – самое страшное и самое прекрасное, что может быть».

Я слушал его и не понимал. А сейчас, сидя у костра с Лосем, кажется, начинаю понимать. Зона – это зеркало. Самое честное зеркало в мире. Она не показывает тебе твоё лицо – она показывает твою душу. И если у тебя внутри гниль, ты увидишь гниль. Если пустота – увидишь пустоту. Если страх – Зона будет пугать тебя до потери пульса, пока ты не перестанешь бояться. А если любовь… ну, любовь здесь тоже есть. Только она другая. Не та, сладкая и приторная, а горькая, как полынь, и сильная, как смерть.

Лось дослушал, кивнул и сказал: «Значит, всё, что мы здесь переживаем – это не случайность? Мы сами это выбираем?». Я пожал плечами: «Не знаю. Может, выбираем. А может, нас выбирают. Есть вещи, которые не понять умом. Их можно только прочувствовать. До костей, до дрожи, до крика. И когда прочувствуешь – либо сойдёшь с ума, либо станешь свободным. Третьего не дано».

Он встал, бросил окурок в костёр и ушёл в темноту. А я остался. Сидел и смотрел, как искры улетают в небо, сливаясь со звёздами. И думал о том, что мы все здесь – и сталкеры, и бандиты, и военные, и учёные – мы все ищем одно и то же. Только называем по-разному. Кто-то ищет артефакты, кто-то – приключения, кто-то – смерть, кто-то – себя. А Зона смотрит на нас и ждёт. Она терпеливая. Она может ждать вечность. Потому что для неё мы – как муравьи, ползающие по ладони. Иногда смешные, иногда жалкие, но всегда – живые. А жизнь для неё – это самое ценное, что есть. Даже такая искалеченная, переломанная, вывернутая наизнанку, как наша.

Под утро я уснул прямо у костра. И впервые за долгое время мне ничего не снилось. Просто темнота, тишина и покой. Наверное, это и есть счастье. Когда внутри так пусто и тихо, что даже Зона не может туда залезть. Проснулся от холода – костёр давно погас, солнце ещё не встало, и роса вымочила меня до нитки. Лежу, смотрю в серое небо и чувствую, как по щеке течёт капля. То ли роса, то ли слеза. Теперь уже не разобрать. В Зоне всё смешалось – дождь и кровь, слёзы и вода, жизнь и смерть. И только одно остаётся чистым – выбор. Каждую секунду, каждую минуту мы выбираем. Идти или стоять, стрелять или миловать, верить или сомневаться. И от этих маленьких выборов зависит всё. Даже то, кем мы станем после смерти.

Я поднялся, отряхнулся и пошёл к Сидоровне. Спросить, не появлялась ли Компотовна с новыми огурцами. Потому что философия философией, а жрать хочется всегда. Даже мёртвым.

8 записка

Сидоровна встретила меня хмурым взглядом и подозрительным прищуром. Я сразу понял: что-то случилось. Она не предложила чаю, не начала привычно торговаться, а просто ткнула пальцем в сторону своего ларька и сказала: "Там тебя ждут. Сказали, сталкер старый, с того света вернувшийся. Ты, что ли?".

Я заглянул за прилавок. На ящике из-под патронов сидел мужик. Лет пятидесяти, в хорошем снаряжении, с "валом" за спиной, но лицо… лицо было нездешнее. Не в смысле "из другой Зоны", а в смысле – с Большой Земли. Такие лица бывают у людей, которые никогда не смотрели в глаза кровососу, не бежали от выброса, не хоронили друзей в воронках от аномалий. Чистое, гладкое, с правильными морщинами – от возраста, а не от жизни. Он поднялся при моём появлении, протянул руку и представился: "Профессор. Можно просто Профессор. Я из Москвы, Академия наук. Ищу одного человека. Вернее, сталкера. Вернее… легенду".

Я руку пожал – ладонь тёплая, мягкая, не мозолистая. Учёный, сразу видно. Сел напротив, достал папиросу, закурил. Спрашиваю: "И кто же этот счастливчик?". Профессор посмотрел на меня внимательно, будто сканировал, и говорит: "Вы. Точнее, не вы, а тот, кем вы были до… до того, что с вами случилось. Мы в институте разработали теорию. Теорию природы Зоны. И мне нужен проводник. Проводник, который сможет отвести меня в самое сердце. К Монолиту. Или к тому, что сейчас на его месте".

Я чуть не поперхнулся дымом. Опять к центру? Опять к той девушке с глазами-звёздами? Да я только оттуда выбрался, еле ноги унёс – в переносном смысле, потому что ног у меня тогда почти и не было. Посмотрел на него, как на безумца, и говорю: "Ты хоть понимаешь, профессор, что туда никто не ходит? Что оттуда не возвращаются? Что там сейчас такое, от чего у нормальных людей крыша едет быстрее, чем от контролёра?". Он кивнул спокойно: "Понимаю. Именно поэтому я здесь. Именно поэтому мне нужны вы. Вы были там. Вы вернулись. Вы – уникальный случай. Единственный известный науке пример полного возвращения после… после того, как человек перестал быть человеком в обычном смысле этого слова".