Сергей Овчинников – Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия (страница 6)

Впрочем, письма Н.Ф. к Аглае мне все равно симпатичнее, чем клятвенные монологи на могилах безвременно ушедших возлюбленных (или родителей), как это модно было одно время у Голливудских сценаристов.

К концу третьей части я начинаю замечать, что наряду с общим восхищением полотном романа в целом у меня постепенно накапливаются и некоторые разочарования. Им, наверное, придется посвятить отдельную главу. Сейчас же о самом главном из этого ряда.

Центральным конфликтом романа автор выбрал отношения князя Мышкина и Настасьи Филипповны. При этом основной период развития этих отношений, в том числе недолгий срок их сожительства, остаётся за рамками повествования. До читателя доносятся лишь обрывочные упоминания, реминисценции, искаженные игрой эмоциональных отражений того или иного героя.

Мой главный вопрос: "А это вообще законно?"

Мне откровенно мало в кадре Настасьи Филипповны. Их короткая случайная встреча с князем в парке – вообще сплошное разочарование. Мы вдруг понимаем, что эти двое в своих взаимоотношениях прошли такую громадную дистанцию. Нам же предлагается довольствоваться малым. Собственно результатом – строить догадки, дорисовывать: а что же гений хотел нам этим сообщить? Гений, кстати, без иронии.

И вот в первой главе последней, четвертой, части следуют уже прямые описания и объяснения героев. Мало того, здесь художественное повествование оборачивается уже своего рода литературоведческим эссе. Гоголь Николай Васильевич поминается, и персонажи его анализируются. Даже выносятся на читательский суд, ну или, по крайней мере, обсуждаются писательские задачи и подходы. Одним словом, неожиданный и интересный ракурс. Хотя уж точно не единожды за время чтения у меня возникал вполне естественный вопрос. Я даже со временем устал и перестал его задавать. Где-то после заголовка приписал себе мысленно в качестве дисклеймера: "Да, и так тоже можно."

Поразительно, автор посвящает почти целую главу, чтобы напрямик растолковать, чем дышит тот или иной персонаж в романе.

У меня полное ощущение, что роман уже незаметно для меня закончился, а я на всех ходах ворвался в авторское послесловие, где он (автор) спохватился и давай объяснять мне неразумному что к чему. А я такой:

– Подождите! Не может быть! Оно не должно было так внезапно… Не объясняйте, я сам, я не тупой!

Глава 11

Впрочем, авторские пояснения сами по себе зачётные – читаю с удовольствием. И вот они уже переходят в диалог Варвары и Гаврилы. Строго говоря, толкование и велось об этих двух персонажах. Но диалог меня опять заставил вздрогнуть.

– Я же ничего не пропустил?!

Это ведь бумажные страницы могут слипнутся – у меня-то, слава богу, электронные.

Значит ли это, что я настолько неверно – диаметрально, истолковал суть разговора князя с Аглаей во время их краткого свидания? Что ж, я рад вернуться. Но нет, ни каких-либо признаков, ни намеков на их ожидающуюся помолвку я не нахожу.

Остаётся уповать лишь на фразу в самом начале первой главы четвертой части романа:"Прошло с неделю после свидания двух лиц нашего рассказа на зеленой скамейке."

То есть автор опять оставил за рамками нарратива (а попросту – утаил) важный поворотный пункт, который вообще-то совсем не ясно, каким макаром случился. Воздержусь от оценочных комментариев, скажу только, что я бы непрочь прочитать в подробностях, как именно это произошло. Короче, это, видимо, в копилку разочарований.

Значит, впереди завершающая часть. Мы были внимательны до сих пор, постарались не упустить ни одной детали. Отчаянно перебираем все испытанные во время прочтения оргазмы, не цепляемся за разочарования, но помним о них. Готовимся испытать катарсис от завершения истории, всех ее сюжетных линий. Романтические линии нам тоже крайне интересны и волнительны. Так что, не теряем концентрации – необходимо впитать все детали концовки.

Вот про театральность романа я бы написал отдельно – она меня преследует прямо. Причем, к финалу, вроде, усиливается.

При этом автор сам отмечает театральность. Делает он это, понятно голосом персонажа, в данном случае Гаврилы Ардалионовича (Гани) в адрес своего отца.

Про пятую главу даже не знаю как цензурными словами. Генерал Иволгин таки-находит свободные уши, то есть князя, что совсем нетрудно и грузит того точно телегу отборной такой жестью. Надо отдать должное, для этой цели автору понадобилось сочинить в деталях эдак с километр довольно рафинированного бреда. Князь при этом поддерживает беседу – выдергивает отдельные тезисы – некоторые даже горячо поддерживает. Князь, вне всякого сомнения, человек абсолютно фантастический. Я, и то устаю от этой околесицы, а он ничего, держится.

Между тем у подобного патологического фантазирования также имеется точный медицинский термин – конфабуляция. То есть, когда пациент создаёт вымышленные воспоминания или искажает реальные события без намерения обмануть, тем более, к чьей-либо выгоде, но при этом искренне верит в правдивость своих измышлений.

Интересно, что понятие конфабуляции ввел в психиатрию некто Карл Людвиг Кальбаум – немецкий психиатр в 1866 году, что практически совпадает с периодом написания романа Идиот.

Так что, князь здесь предстаёт кроме всего прочего и глубоко понимающим и проницательным человеком. Ну да, я и говорю же: фантастическим. Он, очевидно, понимает, что ложь Иволгина особенная. Тот в нее искренне верит, потому как

это настоящая и тяжёлая болезнь. Его разрушенный мозг отчаянно пытается сохранить остатки былого достоинства, цепляясь за многочисленные фантазии в условиях, когда реальность невыносима. Потому что в реальности судьба и заслуги ничтожны, алкоголизм, нищета и общий упадок. Но измученному собственным ничтожеством разуму страждется величия несусветного.

К слову, нейродегенеративные заболевания не научились излечивать до сих пор.

И князь разговаривает с ним, подыгрывая в чем-то, при этом внимательно и с искренним интересом выслушивает. Тщательность этой сцены поражает скрупулёзностью, и одновременно ужасает, насколько катастрофически разрушен генерал.

Автор даже слишком натуралистично, на мой взгляд, показывает полную дезинтеграцию личности.

Но, к чертям Иволгина! За этим мозгодробительным чтением – до искр из глаз – я начинаю беспокоигться: не повредился ли я сам за компанию с mon général.

Потому что меня не покидает довольно странная мысль всё это время, пока Иволгин вещает князю об истории своего служения Наполеону в качестве камер-пажа десятилетним мальчиком во время его пребывания в Москве, т.е. сентябрь-октябрь 1812 года.

Почему она мне кажется странной?

– Да потому что думать тут можно только об одном: ужасаться состоянием бедного генерала и всетерпимостью и мудростью и смиренным величием князя.

Казалось бы! Мне же не даёт покоя тупой, но, очевидно, экстремально патриотичный вопрос:

– Как, с..ка, русский офицер даже в своих фантазиях может опуститься до служения врагу и захватчику?

Или это тоже троллинг, своего рода высмеивание, некого общего места, распространенного дискурса (ну а вдруг) на тему: Бедный, бедный Наполеон, он так страдал. Александр не отвечал на его письма? Не случайно же Фёдор Михайлович так подробно препарирует эту бредовую реальность. Такое впечатление, что достаточно многих, малоадекватных людей по его мнению, он приводит к этому знаменателю Иволгина и записывает в городские сумасшедшие. Надо поизучать, может оказаться любопытным. Хотя, скорее всего померещилось.

Глава 12

Постепенно подбираюсь к финалу. Автор старательно работает над сближением князя и Аглаи. Наблюдать за этим опять сплошное удовольствие и восторг. Всё это такое порывистое, противоречивое, во многом неуместное, но что самое любопытное это развитие их взаимной симпатии или даже влюбленности отнюдь не кажется архаичным. Если отбросить лексику, их отношения можно сказать развиваются достаточно современно. Впрочем, чувства же вряд ли могут устареть. Ну а способ их выражения – хм, тоже, видимо, мало изменился.

Ну что ж, вот мы и в финале. Ну или около того. Князь вновь бросается к Н.Ф. Никто не ожидал, хотя предполагать, конечно, можно было. В любом случае, этот плот твист, используя современную терминологию, вне всякого сомнения исключительно обоснован драматургически. Вся история за счёт этого при крайне тщательно выстроенной психологической мотивации приобретает приятную гармонизирующую цикличность.

Первое впечатление от наступающих финальных метаморфоз: князь не устоял. Добродетели не выдержали экстремальных испытаний социумом родной отчизны. Он выбирает линию поведения, которая, кажется, идёт в разрез с прежней культивированной святостью.

Но кто осудит? – вопрос слишком риторический. Гораздо интереснее спросить: а как бы поступили вы на месте князя? На одной чаше весов очаровательный ребенок, девочка, ещё не распрощавшаяся с максимализмом, да ещё какого-то махрового, лютого разлива. А на другой – вполне зрелая женщина, красивая и образованная, с таким же разноплановым букетом психических расстройств.

Наверное, совсем несложный выбор для условно нормального человека, хотя у каждого он будет свой. Да и существуют ли абсолютно нормальные люди?!

Но князь-то наш особенный. Выбрав одну, он непременно унижает другую. И это тоже уникальное свойство. Потому как к финалу его экстремальная добродетельность достигает уже не только чрезвычайных высот, но ещё и широко опубликована.