Сергей Овчинников – Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия (страница 5)

Полагаю, образ Лебедева современникам автора вовсе не казался карикатурным, но очень даже узнаваемым.

Но и постоянно укрепляется "юродивый" образ князя. Его подобие Иисусу уже декларируется, как признанное. Не верите? А вот, прошу вас, полюбопытствуйте, есть иллюстрация:

" – Низок, низок! – забормотал Лебедев, начиная ударять себя в грудь и всё ниже и ниже наклоняя голову. – Да что мне в том, что ты низок! Он думает, что скажет: низок, так и вывернется. И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз говорю? Никогда не прощу тебе! – Меня простит князь! – с убеждением и умилением проговорил Лебедев."

Ну как, ничего не напоминает?

Деяния 2:38: «Петр же сказал им: покайтесь, и крестись каждый из вас во имя Иисуса Христа, для прощения грехов, и получите дар Святого Духа»

Ну или похожий контекст из писаний – созвучия слышатся отчётливые. Исполнено, на мой взгляд, довольно ловко.

Глава 9

Ипполит – этот туберкулёзный пациент – мне ещё покоя не даёт. Зачем он здесь? Да ещё так явно противопоставлен князю. Уж слишком символическая у него роль. Во всех смыслах, да. То есть и не большая, и со значением. Персонаж -то он явно искусственный. Человек, которому жить осталось пару понедельников, прётся с какими-то оборванцами отстаивать сомнительное право одного из них на материальную помощь сиятельного господина. Не говорю уже, что выглядит всё это как афёра, ну или мошенничество группы лиц по предварительному сговору. Но, что есть, то есть.

Пока давайте отвлечемся от символики и от скрытых мотивов автора. Давайте читать персонажа, как есть. Представим, что с правдоподобием здесь всё ОК – такой вот человек. Какой же он?

Ипполит мне показался несчастным – как и всем, наверное. Может ли показаться счастливым молодой ещё человек, умирающий с открытой формой туберкулёза. Скажете, спасибо, кэп? Он довольно специфически несчастен. Он из тех людей, которые несчастье своё капитализировали и продолжают над этим работать. Создаётся впечатление, что его болезнь – единственный его стоящий актив. И он это осознаёт, или уже осознал. Так что этот актив он оберегает и не отдаст даже очень за дорого. Но предъявляет всякий раз – в нём-то и есть весь его вес, вся смерть Кощеева.

При этом он вроде бы не совсем потерян для общества. Автор не махнул на него рукой. Даже для такого рядом со светлейшим князем есть место и путь к исправлению. Я бы назвал этот контекст наиболее евангелическим что ли. По крайней мере, пока.

Рядом с князем многие персонажи хотят и делают реальные попытки стать лучше и чище. Для некоторых видимо это становится невыносимым, но об этом позже, пока только предположения. Такое программирование между строк считывается, наверное, с самых первых страниц романа. И я, похоже, вместе с автором верю, что это работает. Возможно, не совсем так, но подобным образом.

Совсем другое дело, как к этому относиться в литературном высказывании. И здесь у меня не все так однозначно. Усматриваю ли я в этом избыточный нравоучительный подтекст? Я бы сказал, что количество подобных эпизодов обретает некую критическую массу, так что формальный подтекст становится одной из доминирующих идей.

Интересно. Я вообще против назидательного тона и откровенного морализаторства, но в данном случае у меня никаких претензий – мне всё нравится. Возможно, от того, что здесь нет ни того, ни другого. Фёдор Михайлович замечательно обходится без какой-либо вербализации тысячелетних истин, но аккуратно демонстрирует благодетельное преображение сущего.

Между тем вторая часть подбирается к завершению, а читатель так и не дождался появления вожделенной Н.Ф. Я скучал, а вы? Такую ведь приманку расположил, а не подпускает – это я об авторе. Он ведь в том пуританском обществе своей фабулой такой фитилёк для многих страждущих поджёг. Кто внешне себе не позволял, а кто и вовсе помыслить опасался, а тут на страницах многоуважаемого вроде бы и легитимно и не срамно – высокая литература. Хоть и на поверку секс символ, но и не явленный воочию. Для того времени и букв аккуратных было, видимо, довольно. Мы хоть и привыкли уже к более откровенным сценам и разоблачениям, но магия Достоевского и меня цепляет и заставляет размышлять об Настасье Филипповне, отбросив всякие литературные условности.

Но нет не всю вторую часть. Лишь краешком поманил нас автор – из какого-то лихого экипажа бросила столь провокационную фразу в адрес Евгения Павловича. Это, напомню тот, который на Аглаю Епанчину свой прицел навёл, ну или как это в те годы называлось. И шуму-то эта фраза наделала. Ах боже мой! Неужели Евгений Павлыч расписывался собственноручно на ростовщических векселях?! При его-то состоянии?! И целый визит incognito был предпринят князем Щ. к нашему князю по этому поводу. В общем страсти и интриги не совсем нам теперь понятные, но крайне любопытные. Такая вот Н.Ф., вроде, и отсутствует, но создаёт волнения.

По линии князь Мышкин – Аглая Епанчина назревает заметная напряжённость. Особенно этот нерв автор подчеркивает на стороне князя. Он нервно реагирует, на связанные с Аглаей темы в разговорах, запрещает Лебедеву даже упоминания о ней. Он словно страшится чего-то неотвратимого.

Мы уже знаем, что в романе герой наделён определенным предвидением. Для святых это же нормально, да? Таким образом ещё более электризуется энергетический клубок между этими двумя. Автор вне всякой сомнения готовит нам самую мощную романтическую линию, а может быть и единственную, которую можно было бы назвать романтической в полной мере.

Очень любопытно осознание героем нового чувства (ведь оно же новое для него?), и как он его охарактеризует. Как-то незаметно за всем этим многоголосием началась третья часть романа – всё там же в Павловске. И уже седьмая глава – боже!

Ипполит является на стихийно организовавшуюся вечеринку по поводу дня рождения князя и терроризирует общество своей таинственной писаниной. Признаюсь, мне уже многовато Ипполита Терентьева. Начинаю ощущать явный передоз.

Мнится мне, что он лишь прикидывался по воле автора не лишенным надежды на спасение. Он всё-таки патологически деструктивен, хоть и способен на организацию добрых дел в порядке индивидуальной милостыни – по его же выражению.

За излияниями Ипполита мне начинает мерещиться разговор о праве приговоренного на более скорую смерть по собственному выбору. Ну, или, если угодно, о праве смертельно больного на эвтаназию.

С одной стороны его это несколько роднит с историями князя о муках приговоренного к расстрелянию, которому отмена казни не отменит уже перенесенного.

А с другой стороны эвтаназия – похожий контекст. Не забываем, откуда приехал князь Мышкин. Не оттуда ли он привез и свое сострадание?

Возможно ли вообще столь циничное прочтение Достоевского в две тысячи двпдцать пятом? В том смысле, позволительно ли?

Впрочем, официально организации, практикующие ассистированное самоубийство появились в Швейцарии двумя столетиями позднее. Затрудняюсь оценить вклад Фёдора Михайловича в эту достаточно спорную прикладную реализацию сострадания. Однако, исключить, что апологеты движения были знакомы с произведениями Достоевского, конечно же нельзя.

Да, похоже в седьмой главе третьей части мы имеем дело с прообразом ассистированного суицида. В крайне беллетризованном и литературно декорированном варианте по форме, но по сути все к этому идет.

Я, правда, ещё не дочитал, но впечатления тягостные. Но пусть, я даже верю, что из человеколюбия и сострадания можно и должно дать ему выговориться, хоть речи его мало кому будут впрок.

Хочу здесь отметить, что я горячо за высокую цену жизни и не менее высокую цену смерти в литературных произведениях. В данном случае цена на должном уровне и читатель ее платит сполна.

Глава 10

Ещё одно наблюдение из разряда тревожных. Роман перевалил сильно за середину, а романтические линии кажутся слегка заброшенными. Ну и вообще меня страшит приближающееся окончание. Боюсь, что всё слишком неожиданно закончится, а мне не хватит.

Мне бы только через Ипполитово словоблудие продраться. Достаточно ли я сострадателен для этого? Уже не уверен.

Упс, виноват, поправлюсь. Ассистированный суицид обернулся провокацией, хотя нельзя конечно утверждать однозначно, но юноша всё-таки смертью своей надвигающейся дорожит изрядно, чтобы вот так её в расход пустить, хоть и при значительном стечении народа. Что ж психологический портрет прозвучал исчерпывающим, но утомительным.

Только что намекнув и зародив романтическую линию между князем и Аглаей Епанчиной, почти тут же – с поправкой на обстоятельность, то есть пару десятков страниц, автор разрушает все надежды на развитие в этом направлении. Очень кстати яркая картина даётся в письмах Н.Ф. к Аглае. Иисус с маленьким ребенком. Похоже, к этому моменту святость князя уже канонизирована.

Здесь, правда, Фёдор Михайлович уже вовсю пускается растолковывать мне своих героев и их мотивы. Хотя стремления Н.Ф. к устройству союза князя и Аглаи несложно было расшифровать ещё момент нападок Н.Ф. на Евгения Павловича – главного претендента.

В этом, наверное, много художественно достоверного. Н.Ф. неосознанно (или осознанно – не важно) копирует ход своего покровителя совратителя Троцкого. Для нее он – видимо, единственная мужская фигура в процессе взросления. Да конечно она до сих пор под его ментальным влиянием. Это удачно написано, в это легко верится.