Сергей Овчинников – Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия (страница 7)

И вот ведь какая штука. Поступка-то нет! В том смысле, что активного действия князь никакого не совершает – ни проактивного, ни даже реактивного. В сцене на даче Веры Алексеевны он абсолютно пассивен. Да он даже и не говорит почти ничего. Там звучат исключительно женские партии.

Лирическое сопрано Аглаи Епанчиной и, пожалуй, драматическое – Настасьи Филипповны. Князь же растерян, сокрушён и подавлен, мол, как же так всё само собой и нехорошо получилось?!

Злая девочка выбесила девочку матёрую, и та ей выдала, ибо нех..р!Смирение князя – оно настолько абсолютное, что у читателя к концу романа даже не возникает ни малейшей иллюзии, что герой способен что-то совершить.

Даже после очередного побега Н.Ф. от него к Рогожину, все его метания уже практически безынтересны – в сюжетном плане. Потому что мы уже научены автором: с какой бы обескураживающей реальностью ни столкнулся князь, он в следующую же секунду смиренно примет свою новую участь, а для остальных тоже постарается к максимальному состраданию или комфорту – что более применимо по ситуации.

Например, если бы так получилось, что при наблюдаемой князем казни отрубленная голова подкатилась к самым его ногам и какое-то время продолжала оставаться живой, он бы непременнох снял с себя плащ и подложил бы под нее дабы облегчить ей хоть как-то последние минуты жизни.

При этом для него это никакая не поза, он остаётся абсолютно искренним и цельным, что ли.

Жертвенность ведь здесь автоматически подразумевается. Ни о каких инстинктах даже речи не заходит. Князь легко и запросто готов и жертвует даже собственной судьбой.

Финал, таким образом, оказывается для него в прямом смысле разрушительным. Смирение и самопожертвование на месте и функционируют как всегда безотказно. А вот сознание не выдерживает. Автор, правда, нам не рискует продемонстрировать, как именно не выдерживает психика Льва Николаевича и ограничивается лишь свидетельствами третьих лиц. Опять появляется швейцарский доктор, который на этот раз, видимо, бессилен.

Вообще концовка романа у меня вызвала очень противоречивые чувства. С одной стороны она крайне драматична.

Ритуальная ночь в мрачном доме Рогожина – это же практически групповой сексуальный акт. Да простят мне подобное прочтение.

Да акт, хоть и бесконтактный, но разве сохранилась хоть какая-то важность в физическом соприкосновении?! Тем более, что от прежней Настасьи Филипповны к этому моменту осталась лишь бренная, хоть и всё ещё прекрасная оболочка.

На протяжении романа всех троих объединяет и разделяет чувство, которое, пусть и называется зачастую одним словом – любовь, фактически в интерпретации каждого из этой троицы оборачивается настолько различными ипостасями.

Здесь и жалость с состраданием и тупая алчущая страсть, жажда обладать, жажда быть любимой и желанной. Ну а объелиняющей составляющей для них для всех выступает какая-то нескончаемая боль.

Эти персональные вектора настолько разнонаправленны, что их символическое тройственное соитие становится возможным лишь в такой зловещей, ну и извращённой, чего уж – форме. Конечно, князь не в силах отказать Рогожину разделить с ним эту боль до конца. Того уже не спасти, но и князя приводит к печальному итогу.

С другой же стороны концовка при всём драматизме вызывает у меня запоздалую тревогу в форме острой сюжетной недостаточности.

Или недостачи?

Я будто отец большого семейства на выходе из торгового центра перед Новым Годом, соображающий, что слишком много упустил:

– Эх, говорила жена: составь список!

Для меня-то это случай вполне жизненный.

А в романе, как мне показалось осталось слишком много пространства, которое должны, обязаны были заполнить недописанные сюжетные линии. Вроде, столько ещё можно было сказать, дораскрыть характеры некоторых незаслуженно обойденных персонажей.

И в конце это осознание наваливается на меня какой-то беспредельной тоской. Может и правда стоит составить список? Интересно, а законно писать фанфики по Достоевскому? Впрочем, они, должно быть, давно написаны. Вот только захочется ли их прочесть.

Да, мне откровенно жаль, что Идиот закончился. На этом собственно закончился и мой стрим вместе с прочтением эпилога. Осталось только написать несколько слов по темам, которые в процессе всколыхнулись и свербят исподволь. Наверное, всё-таки несколько тысяч слов.

Двадцать пять рублей генерала Епанчина

Хотел бы отдельно от прочих впечатлений от романа Идиот поговорить об этом, с позволения сказать, четвертном, но и ещё кое о чём.

Деньги эти появляются в повествовании в третьей главе первой части, т.е. уже после демонстрации каллиграфического таланта Льва Николаевича генералу.

Кстати, я после такого зачина с нетерпением жду продолжения карьерного т.с. развития сюжета. Но об этом позже.

Итак в качестве помощи на первое время Иван Фёдорович вручает князю Мышкину деньги со следующим напутствием:

"Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане.

Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей.

Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может."

И далее в пятой главе первой части своей супруге:

"Я ему двадцать пять рублей подарил и хочу ему в канцелярии писарское местечко какое-нибудь у нас добыть. А вас, mesdames, прошу его попотчевать, потому что он, кажется, и голоден…"

Что такое двадцать пять рублей в то время? Ну это зарплата в месяц мелкого чиновника. Хотя, самому князю генерал прочит тридцать пять с ходу, но это уже обратив внимание на его каллиграфические способности (третья глава первой части):

" – Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? – перебил генерал.

– Трудиться как-нибудь хотел."

" – Ого! – вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, – да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!

На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

– Вот это, – разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, – это собственная подпись игумена Пафнутия со снимка четырнадцатого столетия."

Ну и собственно:" – Смейся, смейся, а ведь тут карьера, – сказал генерал. – Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу."

То есть, сумма, вне всякого сомнения, приличная. На наши сегодняшние будем считать тысяч пятьдесят рублей – не меньше. Но и не больше, скажем, ста тысяч. Где-то в этом диапазоне.

Меня интересует их судьба. Давайте попробуем за ней проследить.

Итак, генерал дал князю четвертной, судя по всему, одной купюрой. Порекомендовал также снять одну из сдававшихся комнат в квартире Гаврилы Ардалионовича (Гани). То есть, из этих денег, выходит, должен был быть произвелен, по крайней мере, первый платеж за проживание. Купюра сразу приобретает судьбоносный характер.

Следующее упоминание об этой сумме мы встречаем в главе седьмой той же первой части романа. Князь, распростившись с генеральшей и её дочерьми, вместе с Ганей направляется в его квартиру. По дороге Ганя резко и эмоционально высказывается по поводу неуместного поведения князя с Аглаей Епанчиной при передаче записки от Гани. Княз же в ответ на это предлагает им разойтись в разные стороны:

"У меня есть двадцать пять рублей, и я наверно найду какой-нибудь отель-гарни."

Тут, вроде бы, никакой особой смысловой нагрузки. Отмечу только, что автор по какой-то причине не даёт мне забыть об этом злосчастном четвертном.

Идём дальше. Восьмая глава первой части. На квартире Иволгиных в комнату князя заявляется Фердыщенко, и тут опять возникает двадцатипятирублёвый контекст. Теперь это уже не просто напоминание, но агрессивное педалирование:

" – Э-эх! – проговорил гость, взъерошив волосы и вздохнув, и стал смотреть в противоположный угол. – У вас деньги есть? – спросил он вдруг, обращаясь к князю.

– Немного.

– Сколько именно?

– Двадцать пять рублей.

– Покажите-ка.

Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет.

– Довольно странно, – проговорил он как бы в раздумье, – отчего бы им буреть? Эти двадцатипятирублевые иногда ужасно буреют, а другие, напротив, совсем линяют. Возьмите. Князь взял свой билет обратно. Фердыщенко встал со стула.

– Я пришел вас предупредить: во-первых, мне денег взаймы не давать, потому что я непременно буду просить."

Прошу прощения за столь длинные цитаты. Здесь напор такой, что чувствую, над денежкой тучи сгущаются. Не ровён час, лишится её счастливый обладатель. Прав был генерал Епанчин, ой прав! Нельзя князю карманных денег.

После к князю является генерал Иволгин, которому конферанс делает, собственно, Фердыщенко:

"– Генерала видели?

– Нет.

– И не слышали?

– Конечно, нет.

– Ну, так увидите и услышите; да к тому же он даже у меня просит денег взаймы! Avis au lecteur. Прощайте."