Сергей Овчинников – Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия (страница 4)

Отношения, построенные на жалости, всегда неравноправные, созависимые, и впереди у них всегда тупик.

Любовь же – это прежде всего равноправие и взаимность. Даже, наверное, презумпция равноправия и взаимности. Гордость за самостоятельного и цельного партнёра рядом и вера в него. Готовность к самопожертвованию – тоже обоюдная, взаимная. Если жалость в те или иные моменты здесь и возникает, это эпизоды, через которые важно пройти рука об руку. Поддержка и вера в успех, в лучшее – здесь также равноправные и взаимные.

Прошу прощения за избыток банальностей. Ну а в контексте романа появившаяся на сцене жалость для меня, например, перечёркивает саму возможность большого чувства между двумя главными героями.

Становится предельно ясно, что автор им приготовил нечто иное. У меня усиливается чувство тревоги – я ощущаю, как нарастает трагедийный потенциал.

С другой стороны жалость продолжает работать на образ князя как юродивого, т.е. подражающего Иисусу. Кстати, почему его зовут Лев Николаевич?

Ну хватит, пожалуй, про жалость.

Глава 7

А версия, которой я собирался поделится, и которую, видимо, буду проверять сколько там ещё осталось этого прекрасного текста.

Версия такая. Фёдор Михайлович создал образ (ну и характер) героини, перед которой не в силах устоять мужчины – в независимости от исходного статуса: и почти святые и совсем наоборот. Но сам при этом в героиню свою почему-то не влюбился. Устоял? Или Галатея слишком быстро ожила и показала норов с той стороны, не с самой притягательной, что ли?

Я почитаю ещё и обязательно доложу.

Ох уж это убийство Жемариных. О нем автор начал издалека какими-то намеками ещё от Лебедева, с которым князь встречался до Рогожина. И потом ещё более явственно всплывает в разговоре с половым и продолжает мусолиться в потоке сознания Мышкина в тревожном аккомпанементе надвигающегося припадка. Понимаю, что неспроста это убийство так выпукло возникает и преподносится и возвращаюсь на пару глав назад.

Но оно какое-то неуловимое – мне никак не найти первое упоминание. Хотя первое, всё-таки, у Лебедева. Но мы все время слышим отголоски. Видим отражения в чужом восприятии.

Сперва это ужасная по сути тирада Лебедева, который сравнивает своего племянника с убийцей Жемариных. Да и не сравнивает, а будто прочит и проводит едва ли не аналогию, которую впрочем никак не уловить.

Потом это уже поток сознания князя, который всё многократно перелопачивает и ставит под сомненье в том числе и адекватность самого этого сознания. Но шесть жертв того массового убийства возникают опять в несколько странном ракурсе. Причем, любой, знакомый с реальным уголовным делом, понимает, что имеет место искажение реальности. А дело то освещалось широко, поэтому читатели Идиота в конце девятнадцатого столетия были очень хорошо погружены и воспринимали повествование через вполне определенный социально-информационный код.

Поэтому обрывочные отсылки к тому чудовищному преступлению, видимо считывались относительно изящными и создавали эмоциональный фон, скорее всего, зловещий и тревожный.

Дополняется надвигающейся грозой, духотой, и болезненной фрагментарностью сознания князя, грозящей скорым припадком.

Ну а в действительности 1 марта 1868 года в Тамбове в доме купца Ивана Сергеевича Жемарина было убито шесть человек. Его мать, жена, сын, кухарка, дворник и горничная. Убийцей оказался репетитор Витольд Горский. Почти все жертвы были застрелены из револьвера. На горничной барабан заклинило и он добил её поленом.

Таким образом ни о каких специальных приготовлениях и заказанных по индивидуальным эскизам орудияз убийства речи идти не может. Но это, очевидно, уже и не обязательно. В конце концов, перед нами художественное произведение. Мы имеем дело с игрой отражений – восприятий страшного преступления разными персонажами. Наличие реального прототипа преступления позволяет автору ничего о нем впрямую не рассказывать, используя лишь туманные отсылки. Ну а поскольку текст художественный, ни о какой документальной идентичности ни автор, ни читатель не беспокоится.

Эпилептический припадок главного героя странно синхронизируется с покушением на него Пригожина. Оно вообще довольно странное – будто бы и не заметное. Не только сам процесс "выслеживания жертвы", но и неожиданное нападение – я проскользил как-то, не отдавая себе отчёт, что именно произошло. Припадок, очевидно, спас князя. Да и был ли он вообще случаен? В давешней встрече с Рогожиным так настойчиво акцентируется предчувствие беды. Князь то и дело в разговоре хватается за нож на столе Парфена, а тот не менее настойчиво этот нож отнимает.

Шестая глава второй части. Князь таки-добирается до дачного Павловска. Уже после припадка, но почти поправившись. Ну и вся охапка персонажей тут же мчит к нему засвидетельствовать.

Опять пошла массовка!

Читаю я их расшаркиванья и пытаюсь разобраться – чувства у меня крайне смешанные. Одно чувство, впрочем, посильнее прочих. Драмтеатр!

Автору за какой-то надобностью важно всё время устраивать подобные групповые представления. Что ни сцена, то полный оркестр, рождающий целый взрыв или фейерверк в мозгу. Уследить за каждой такой вспышкой или аккордом все равно невозможно. Каждый уловит свой набор оттенков смыслов и междометий эмоций. Мне точно всё не охватить. Но я хотя бы постараюсь.

Глава 8

Но то ли Фёдор Михайлович меня уже избаловал, то ли я начинаю постепенно привыкать к этим оркестровкам. Однако, сцена на даче Лебедева в шестой (ну и в седьмой) главе второй части мне кажется пустоватой. У иных персонажей типа Варвары, Птицына и т.п. роли совсем номинальные – даже без реплик. За каким лёгким из всех сюда согнали. Каждому (каждой) ведь ещё съемочный день оплачивать, прошу прощения, за мой счёт. Подумаю ещё, зачем эта сцена. Она, кстати, пока продолжается. Вот генерал Епанчин прибыл с новым молодым человеком.

Сейчас седьмую буду читать. Между тем прочитанная Аглаей Епанчиной насмешливая баллада с подменой инициалов открывает нам довольно новую картину. То есть все метания Настасьи Филипповны между Рогожиным и князем – как есть достояние общественности. Ну и одержимость князя в адрес Н.Ф. – пусть и из жалости – также вполне на виду. Вы ещё верите, что это жалость? Я – да. Почему-то верю ему. Хотя он может быть искренен и обманывается в себе – такое ведь бывает.

Интересен ещё акцент на Аглаю. До сих пор мы замечали, что князь испытывает неловкость при педалировании этого имени в его присутствии. Теперь же автор обозначает нам и встречное движение. Это уже явный вызов.

Ладно, договорились, сцена не пустая. Можно заплатить массовке.

Полагаю автор иными картинами мыслить и не представлял как. Встреча с глазу на глаз – вдвоём, как например разговаривали Мышкин с Рогожиным, для него выглядела чем-то из ряда вон. А групповые посиделки – в порядке вещей.

Но вот в конце седьмой главы заваривается что-то совсем интересное. Группа молодых, но не слишком опрятных людей собираются что-то предъявить князю. А рекомендуют их даже не нигилистами, а и того хуже. Кто же может быть хуже нигилистов? Мелькает опять фамилия Горский и вроде как снова отсылка к убийству Жемариных.

Эта встреча снова восхитительна подачей целого букета неловкостей и неуместностей. Ловлю себя на том, что опять откладываю текст в сторону, пытаясь переварить.

Ну как это вообще возможно? Обычными же буквами! Эти все оттенки передать! Да нет, я, по всем приметам, ору! Создать из ничего такой сумасшедший контекст!

Прежде чем сделать ещё пару комментариев относительно этой сцены должен заметить, хоть я и не медик отнюдь. Тем не менее, участие в описываемой сцене больного кхм с открытой формой туберкулёза мне представляется явно чрезмерной экзальтацией. Я бы сказал, что с этим наш многоуважаемый автор явно перегнул. Воздушно-капельным ведь, да в закрытом пространстве, хотя тут открытая веранда вроде бы, но все равно же при отсутствии в те годы эффективной терапии. Следующие действия весь наш оркестр должен был бы переехать и отыграть в чахоточном санатории – тогда ведь принято было туберкулёз лечить "на водах". Это при условии конечно, что настолько т.с. контагиозного пациента вообще впустили бы в чей-либо дом. Да, хоть даже в лакейскую.

Но с этой поправкой, повторюсь, текст хорош! Опять в полный рост расправляется главная воспринимаемая неуместность – экзальтированная "святость" Льва Николаевича – Мышкина, конечно же.

Но и просители, или точнее требователи, в своем неистовом порыве великолепны. Мерзотнее даже сложно представить. Момент разоблачения из заблуждений в истинном отцовстве претендента на княжеские бабки бесподобен. Одна мерзость сменяется новой. Каково это, признать себя обосравшимся поганцем, но с достоинством, точнее, неким модифицированным, рафинированным тщеславием.

Многоголосие этой шоблы при этом неоднородно. Чахоточный вот тоже придает странный колорит, а в прследствии вообще на себя всё внимание стягивает.

Скажите, уже есть такая профессия – сомелье сцен Достоевского? Может быть какие-то курсы или мастер-классы? Я бы поприсутствовал.

Когда же выплывает, что Лебедев поправлял желтушную статью, то действо обретает облик вообще карикатурный. Возможно, сатирический – мне сложно анализировать, хотя, безусловно, идёт неприкрытый троллинг общественных устоев и нравов.