Сергей Овчинников – Фея (страница 8)

Побелевшая лицом Ираида Тарасовна стояла с вытянутой рукой, тыча пальцем в сторону двери. Глаза ее были закрыты, а губы плотно сомкнуты.

– Почему? – спокойно спросил Павел. – Я вас чем-то оскорбил, Ираида Тарасовна? Я же извинился за опоздание, чего вы раскачиваете?

– Выйди вон из класса! – закричала она, срываясь на фальцет. Ее заметно потряхивало. «Перегнул, по ходу», – подумал Павел. Немногие не вжавшиеся в плечи головы одноклассников были повернуты в его сторону. Витька крутил пальцем у виска, девчонки прикрывали рот ладошками и смотрели на него, как на декабриста под петлей виселицы.

– Никуда я не выйду, – тихо сказал Павел, глядя ей в глаза. Тишина в классе стала вязкой, как битум. Учительница стояла со своей вытянутой рукой. Потом резко развернулась и, стуча каблуками, выскочила за дверь. Понимая, что нарушил привычный ход событий, Павел слегка ссыканул.

– Ты шо! Совсем дурак? – развернулся к нему Витька.

– Олейников, ты чего? – Марина Харченко удивленно смотрела на новоявленного революционера. – Совсем тю-тю? – постучала она по голове.

– Слышь, Алень!

Рыжий, как Джельсомино, Руслан Янцер уже стоял над ним. В любой школе был мальчик, которого боялись. Определение «авторитет» придет позже, но люди с такой сутью существовали всегда. Не особо большой и сильный – в классе были ребята гораздо крупнее, – он одним взглядом подавлял любые позывы к сопротивлению. Он не был лидером, не вел за собой и не подавал пример. Обычный двоечник и беспредельщик, с которым никто, в том числе и учителя, не хотели связываться. Он чувствовал эту власть и пользовался ею безраздельно.

– Что? – поднял голову Павел.

– Она сейчас у директора.

– И что? Тебе-то что?

Руслан озадаченно распрямился, засунул руки в карманы штанов.

– Тебе же пиздец.

– В каком виде? – усмехнулся Павел.

Рыжие брови поползли вверх.

– Ты белены объелся?

– Руслан, ну что он такого сделал? – мягкий, просящий голос из-за спины заставил Павла обернуться. – Он же извинился… – Маша, виновато улыбаясь, смотрела на стоящего над ними грозного хозяина этого курятника.

– Заткнись, косая. Тебя никто не спрашивает. Из-за этого придурка сейчас прибежит Полкан и нам всем пиздец.

Маша отвернулась к окну.

– Она такая же косая, как ты конопатый, – медленно проговорил Павел, вставая. – Еще раз ее обзовешь, я тебе твой желтый ебальник в мясо расхуярю, понял?

Таких слов, да еще с такой интонацией, Руслан в своей недлинной жизни еще никогда не слышал. А уж от этого дрища их вообще не могло прозвучать. Он застыл. Если бы в классе летела муха, звук показался бы сродни реву двигателей самолета.

– Сядь на свое место и не отсвечивай, пока тебя не спросят, ушлепок.

Взрослый мужик Павел сейчас стоял над маленьким рыжим подростком и диктовал ему свою волю. Сделавшийся вмиг послушным, рыжий попятился, не сводя с него белесых глаз, споткнулся о чей-то портфель и уселся за свою парту. С соседнего стула на него, широко раскрыв рот, таращился Фукс. Илья Фокин. Верный, Русланов Таба́ки. Мелкий, вертлявый, как червяк, и такой же скользкий.

Битум тишины уже начал застывать, но в этот момент заорал звонок. Длинный, мерзкий, взрывающий мозг, как бур стоматолога. Судя по гомону, коридор наполнился вырвавшейся на свободу детворой и там начинался обычный пятиминутный ад. В классе же никто не дернулся. Кто-то делал вид, что готовится к уроку, но большинство – кто украдкой, кто в открытую – смотрели на него.

«Не то… Неправильно… Нельзя так, – размышлял, оглядываясь, Павел. Это же дети. В этой школе даже учителя младше меня». Оглянувшись на рисующую что-то на промокашке Машу, вздохнул, поднял портфель и вышел из класса.

– Заехал, как пахан на зону. Позорник. – бубнил он, спускаясь по лестнице.

– Во двор только на большой перемене! – эсэсовец на выходе хотел реабилитироваться.

– Пошел нахуй, – не поднимая головы, ткнул Павел дверь.

Пройдя под туннелем нависающих акаций к дороге, посмотрел влево-вправо – тот «москвич», видимо, был единственной машиной в городе, – вышел на Бродвей, сел на ближайшую лавочку и закрыл ладонями лицо. «Придурок старый». За десять минут посрался, видимо, со всем руководством школы, озадачил и напугал детей, послал ни в чем невиновного парня на посту, которым тот гордился, – и что? Что дальше? Машинально похлопав по карманам, сунув руку во внутренний карман и не найдя его, он вдруг понял еще одну вещь. Никаких телефонов, никаких интернетов с твиттерами, инстой, вайберами и телегами здесь не существовало. Он откинулся на спину, сцепил на голове руки и простонал: «Бля-ядь…»

– Мальчик, ты что матюкаешься?

Павел открыл глаза. Кудрявая девочка лет четырех-пяти в белом сарафанчике, серых, свисающих на коленках колготках и красных лакированных туфельках, улыбаясь тремя оставшимися молочными зубами, смотрела на него откуда-то из-под лавочки, теребя ухо прижатого к груди плюшевого коричневого медведя.

– Тебе показалось, девочка, – тихо сказал Павел. Это я стихи повторял. По литературе задавали. Тебя как зовут?

– Оксана, – сказала девочка.

– А где твои родители, – оглядевшись, спросил он. – И почему ты не в садике?

В этом времени в этот утренний час детей этого, да и любого возраста на улицах города быть не могло в принципе.

– Я не люблю садик, – вздохнул ребенок. – Там обижают.

Она повернула мордой к себе медведя, покрепче обняла.

– А ты почему не в школе?

– Ксюша! – Павел обернулся. – Я же сказала, подожди у входа, почему не слушаешься!

Девушка лет двадцати пяти в широких брюках и бежевом целлофановом плаще быстрым шагом приближалась к их лавочке.

– Вот забрал бы тебя дядя милиционер, знала бы тогда.

Поставив почти такую же, как у соседки Ани, сумку на лавку, она подтянула ребенку колготки, сунула под нос платок: «Сморкайся!» – и, взяв за руку дочь, обернулась.

– Мальчик, а ты почему не в школе?

– А почему ваш ребенок не в садике? – устало спросил Павел.

– Хулиган, что ли? – остановилась она.

– Нет. Добропорядочный гражданин. Можно даже сказать – товарищ. Пионер. Будущий комсомолец и коммунист. А там – как кривая выведет. Может, олигархом буду.

– Пойдем, доча! – не сводя с него глаз, потянула улыбающуюся девочку женщина.

– Время не подскажете? – крикнул вслед Павел, но мамаша лишь ускорила шаг.

«Я тут всех так распугаю. А ведь всего лишь утро…»

Мысли в голове путались, бились одна о другую, воспоминания разного времени смешивались, и на выходе получалось то, что обычно на выходе и получается – говно.

Движения по обеим дорогам практически не было. За полчаса, что он сидел, проехал только какой-то старый ЛАЗ. Рядом, несмотря на свободные лавки вокруг, присел какой-то мужик. Интеллигентный с виду, в белом, слегка помятом пиджаке и такой же, как у водителя давешнего «москвича», шляпе. Достал из сумки, не обращая на Павла внимания, граненый стакан, дунул в него, проверил на прозрачность, выудил оттуда же бутылку водки с нашлепкой «Столичная», надавил большим пальцем снизу на пробку. Та отлетела, и почти половина содержимого бутылки с бульканьем перелилась в стакан. Все это он проделал с таким достоинством, будто запускал космическую ракету. Павел, склонив голову, зачарованно наблюдал. Мужик еще раз оглянулся, поднес стакан к лицу, оттопырил мизинец, шумно выдохнул и в три глотка выпил. Не меняясь в лице, сложил все обратно в сумку, застегнул молнию и, наконец, посмотрел на Павла. Тот сидел с видом впервые увидевшего порнуху.

– Ахренеть…

– Молодой человек, – назидательным басом произнес мужчина. – Стаж – это годами наработанные правила соблюдения определенных условностей. Если их придерживаться неукоснительно, то непременно добьешься результата.

– Что ты несешь, философ? – Павел все еще пребывал в шоке от увиденного. – Ты же просто алкаш.

– Во-первых, не ты, а вы. И таки да, я алкоголик, – с достоинством ответил тот. – Но это не умаляет сути сказанного.

– Дядь, который час?

Мужик вытянул руку, поднес к глазам.

– Одиннадцать.

Павел откинулся на спинку, закинул руки за голову.

– Ну и где ты… вы сегодня проснуться думаете? С таким-то началом дня, – кивнул он на сумку. Мужик улыбнулся:

– Вы, молодой человек, сами-то уверены, что завтра проснетесь там, где хотели бы?

Он поднялся, поправил шляпу, взял с лавочки сумку и неспешно зашагал в сторону центра. «На сегодня уже перебор», – глядя ему вслед, подумал Павел.

Куда идти и что делать, Павел не знал. В голове было пусто. Как и в желудке. Внезапно накатило чувство голода. Вспомнив, что так ничего и не поел с утра, он машинально сунул руку в карман и, не нащупав бумажника, скис. Понятие «деньги», как и «смартфон», как и многое другое, для него теперь не существовало, и это пока не укладывалось в голове. За школой, рядом со стадионом, располагался дом быта со столовкой и отдельным входом «Кулинария». Иногда, скопив немного мелочи, они после уроков забегали туда, брали пирожное «картошка» за 22 копейки и, если хватало, молочный коктейль, взбитый тут же, в огромной железной кружке, на чудовищно орущей машине и разлитый по граненым стаканам. Медленно и молча, наслаждаясь божественным вкусом, они уплетали деликатес тут же у прилавка, упиваясь своей, такой редкой, самостоятельностью и независимостью от школьных обедов и мамкиных «Иди кушать».