Сергей Остапенко – Гибель Сладоземья (страница 3)

Трудно князю вместить откровенность сына, однако же, вынужден он признать правоту Мироврата, и сменить гнев на милость.

– Не по годам мудр ты, сын. Будешь ты достойной опорой заречанам, и наследуешь мне, когда отойду на покой. Не рви сердце; видели враги мощные стены наши, башни и бойницы, ощетинившиеся луками. Сколько бы ни было их, не решатся они на приступ, а если и рассядутся на дорогах подъезжих, скоро выбьем их оттуда. Завтра будем снаряжаться в поход. Ныне же надлежит нам проводить брата твоего, как следует, по обычаям.

Хочет молодой княжич возразить отцу, да губы слиплись от звука слов заветных: объявил его батюшка своим наследником, чего не бывало прежде, и быть не могло, пока жив был старший брат. Никогда не мыслил себя Мироврат в роли будущего князя; к другой участи готовился он: отдать жизнь в походе, стать наместником в одном из пограничных острогов, что стоят на рубежах заречан, а если не повезёт – жить скучной жизнью с надоевшей женой из племени кореневечей, дольнян, а может и костерян – с кем бы ни сосватал князь Ратигуб, дабы упрочить безопасность своих владений. Теперь же сделала судьба взмах перстом, и в одну ночь изменилась вся будущность в мыслях Мироврата.

Матерь его Цветяна пускает слезу, то ли от того что старший, жестоковыйный, вздорный и худомудрый, но всё же родимый сын её более не откроет очей, то ли потому что муж нарёк младшего сына, мягкого и учтивого с ней, своим преемником. Сёстры Мироврата бросают на него тёплые взгляды: надлежит скорбеть, но рады они тому, что Скудовер более не поднимет руку на них и не скажет бранного слова.

Церемония тем временем идёт своим чередом. Подводят к князю младую жену Скудовера, Весняру, и вопрошают, не желает ли она по доброй воле сопроводить своего мужа в иные чертоги. Ответ известен заранее; должна она согласиться, взойти на погребальную ладью вместе с ним, опоённая до беспамятства. Далее затянут на её шее тугое вервие, прижмут к помосту деревянному, и одна из сведущих в этом деле старух оборвёт её жизнь острым ножом, вонзив его меж рёбер. А мужи, из числа дружков Скудовера, будут стучать по щитам, чтобы не было слышно собравшимся у ладьи криков и стонов. После того следует самому князю или брату покойного поджечь кущу2[1]из дров, сооружённую на ладье, и пятясь, как рак, покинуть погребальный чёлн. Понесёт он вниз по течению обугленный остов старшего княжича, и только цапли да бакланы в устье Сладвиги узрят, доплыл ли он до лимана, или схоронился в зарослях рогоза на одном из берегов.

Однако иные слова льются из уст вдовы; не видно на лице её покорной готовности следовать за супругом.

– Хотела бы следовать за мужем своим, да дитя, зачатое им во чреве моём, не велит. Чует моё сердце, что это внук твой, князь. Одна – без колебаний сопроводила бы ныне милого Скудовера в небесные чертоги, однако не могу воспретить дитяти сына твоего увидеть свет.

С этими словами оглаживает она ткань на чреве своём, и становится видна всем присутствующим изрядная округлость, свидетельствующая об истинности её утверждения. Словно порыв ветра разносится глухой ропот в толпе. Не слыхано и не видано, чтобы в погребальную ладью входила жена с чадом во чреве.

В затруднении князь; в смятении изготовившиеся вершить своё дело старухи. Не велит обычай насильно возводить супругу на погребальный костёр, даже без вновь открывшегося всем обстоятельства. Однако же и в одиночестве нельзя отпустить столь знатного заречанина в заповедный путь по реке: не миновать беды, от нанесённой обиды дух его непременно отомстит. Облетают мгновения с древа вечности, а собравшиеся всё молчат, не зная, что предпринять.

– Кто хочет сопроводить господина своего на пути в чертоги пращуров? – наконец, решается одна из старух-распорядителей церемонии. Слова её обращены к оробевшим девицам, до сего дня находившимся в услужении Скудовера. Пятятся, пряча лики, прислужницы и прислужники, кухарки и виночерпии, прачки да девки, которым поручены иные хозяйственные заботы, а может и хлопоты иного свойства, о чём не стал бы распространяться Скудовер, и чему не рада, небось, Весняра, если догадывается о том. Особенно трепещут те из них, что рождены в землях соседей, кореневичей и костерян, а может и из более дальних пределов. Кто вступится за них, если подойдут старухи к ним, потому что им почудится согласие в испуганных взорах?

Шепчет что-то князь своему наперснику, уходит тот, воспользовавшись заминкой. Не успевает никто и глазом моргнуть, как возвращается он с изрядной лужёной ендовой, полной духмяной сикеры, наполняет ею до краёв серебряную княжескую чарку и преподносит чужеземке, приведённой отрядом княжича. Воротит девица нос, да стража убеждает её не противиться и принять дар. Кривится невольная гостья, да деваться некуда, понуждают её испить до дна. Слезятся глаза её, открывает она рот, как рыба на дне лодки, да не продышится. А потом и вовсе осоловело обмякает на плечах стражников, которых до того сторонилась.

Волнуется толпа. И вдруг, как раскаты грома слышат присутствующие облечённое в слова решение князя:

– Сын мой младший, Мироврат, позаботился о достойном сопровождении для своего брата. Привёз он из дозора пленницу, лазутчицу из чужих земель, которая хочет загладить вину свою сиим благородным поступком. Добро ты содеял роду своему, сын.

Взоры толпы разом сосредоточиваются на зияющих прорехах в пыльном одеянии незнакомой девицы. И верно, чужестранка она! – открывается им. Волосы её не одного оттенка, а как бы пёстрые, будто вылизывал их некий неведомый зверь едкою слюной, отчего выцвели они лоскутами, то почти седыми, то тёмно серыми, а у корней обычные, русые. Не до пояса они, как полагается, а обрезаны по плечи. На бёдрах у неё не сарафан и не платье, а мужские порты из грубой ткани. Словом, весьма странного облика девицу полонил княжич. Одобрительно гудит толпа, разумным кажется им речение Ратигуба.

– Истинно ли передал князь намерение твоё? – интересуется одна из старух-жриц.

– Какое намеренье? – икнув, пытается девица остановить мутный взор свой на старухе, потом на князе, но не выходит у неё: крепко разобрал хмель её отощавшее тело.

– Что согласна последовать ты за княжичем, – говорит, да не договаривает старуха.

– Как же за ним не последовать, когда он меня полонил, – прыскает девица.

Кивает князь старухе. Берут девицу под руки и ведут, почти тащат, к воротам. Надрываются надсадно писклявые жалейки, гудят рожки, не в лад стучат колотушки. Озирается девица, не понимает, что происходит.

– Что ты удумал, отец? – ужасается Мироврат. – Не для того привёл я её в Сладомест, чтобы смерти предать, а для того, чтобы разузнать про земли дальние.

– Ни к чему нам такое знание. Ныне гожа она для другого.

– Князь, не губи её! – будто винясь, становится на одно колено Мироврат. – Моя она добыча, мне и решать её судьбу.

– Она сама свою судьбу выбрала.

– Не сама! Ты опоил её!

Оставляет княжеская рука оплетённое кожей навершие меча, устремляется к груди сына, словно охапку листвы сжимает кольчугу на его груди вместе с рубахой и встряхивает Мироврата, как соломенное пугало:

– Одну седмицу отсутствовал ты дома, и уже переменился твой нрав! Уж не станешь ли теперь и ты перечить моей воле? Покорись, или поучу тебя, как братца!

В ужасе отшатывается Мироврат от отца, страшная догадка раздирает ему душу, как неловкое движение копья рассекает полотно шатра, расставленного в походе. Кому предлагал он мстить за смерть брата, уж не его ли убийце? Мог гневливый князь наложить руки на отпрыска своего, рассерчав на его непокорные речи. Не раз поднимал он на него руку, а последний год стал Скудовер огрызаться в ответ.

Процессия, тем временем, движется к воротам. Катится погребальная ладья по бревенчатой мостовой, как по волоку, дюжие молодцы знай только, подбирают выпростанные брёвна сзади, да перед ней подкладывают. Несут княжича Скудовера на носильном помосте, лежит он в мехах и шелках, словно живой, кажется, просто ранен в походе или уснул крепко. Заплетаются ноги девицы, влекут её стражники резво, не дозволяют оборачиваться. Проходит у князя вспышка гнева, делает он знак виночерпию, и наполняет он для него чарку, из которой только что пила пленница княжича.

Гудит толпа, в разгаре тризна. Для простолюдина похороны знатного витязя только и есть возможность отведать яств, да напиться допьяна. Не грустит, веселится сердце его. Весел и князь, не кручинится он от содеянного, ибо нет свидетелей у его преступления, и никто не призовёт его к ответу. Лишь мать Скудовера шествует с тоской внутри: хоть жестоковыйным был старший плод чрева её, да всё ж родная кровинка, статный муж. Помнит она, как лежал старший сын в колыбели, и пела ему песни немудрёные. Немного годков прошло, всего четыре руки, а вот и уговорили его пращуры поменять явный мир на хмарь посмертную.

Громкими возгласами понукают кметы молодого княжича следовать за остальными, тормошат его за плечи, тянут за руки – не трогается он с места, стоит, как вкопанный. Думы тяжкие мельтешат в его голове, как облако стрижей перед дождём; в бессильной ярости сжимает он рукоять меча и разжимает её, не решаясь ни покориться отцу, ни бросить ему вызов.