Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 6)
— А вы точно Морн?
Я немного подумал, после чего задумчиво произнёс:
— Мой отец наверняка задаётся тем же вопросом.
Кажется, мы договорились.
Глава 3
Неделя до выезда
Из резиденции я вышел, когда небо уже посерело настолько, что звёзды потухли, а первая полоска рассвета легла на крыши Верхнего города, как ожог от раскалённой кочерги. Рёбра ныли, в голове стоял ровный колокольный гул, а глаза горели так, будто кто-то высыпал в них горсть мелкого песка.
Нормальное состояние для человека, который за одну ночь подрался, контузился, таскал балки, допрашивал змея и торговался с главой Длани Императора. Оставалось только добраться до своих, раздать указания и, если повезёт, упасть на что-нибудь горизонтальное хотя бы на пару часов.
Но без приключений добраться до своих у меня не получилось. Точнее, получилось бы, если бы мой дар не решил, что сон — это как бы для слабаков и надо бы подкинуть мне ещё парочку сюрпризов. Он иногда выкидывал такие фокусы, когда я был вымотан до предела: работал сам по себе, цеплял ауры прохожих, как дворовый пёс, которого забыли привязать, и тащил в пасти всё подряд, не разбирая, нужно мне это или нет.
И на полпути через внутренний двор этот пёс притащил кое-что, от чего мне совершенно расхотелось спать.
Двое. За углом пристройки, в тени. Первый — тревога на шестидесяти, решимость на двенадцати. Обычный «постой-посмотри», которого отправили, потому что не жалко. Второй был поинтереснее. Ровный, собранный, внимание на мне сидело плотно, как приклеенное. Профессиональное любопытство, ноль агрессии и полное отсутствие суеты. Так смотрят люди, которым за это платят. Ходоки так себя не ведут. Стража тоже. Люди Громобоя знают меня в лицо и прятаться не стали бы. Значит, эти наблюдатели от кого-то ещё…
Себастьян, судя по всему, засёк их ещё раньше. Через связь пришло спокойное, почти ленивое: «Не беспокойтесь, господин Морн. Я веду этих двоих с того момента, как мы вышли из резиденции. Пока они просто смотрят, но если кому-то из них придёт в голову сделать что-нибудь глупое, мне хватит одного плевка, чтобы поджарить им задницы».
Какая же всё-таки хорошая штука — фамильяры. Персональная охранная система с манерами лорда и огнемётом в комплекте. Правда, от слова «задницы» в устах Себастьяна я чуть не споткнулся.
«С каких это пор ты ругаешься?»
«Я не ругаюсь, господин Морн. Я использую бранную лексику точечно и к месту, для усиления основного посыла. Ругаются по поводу и без только люди, которым не хватает словарного запаса. У меня, как вы уже поняли, никаких проблем с этим нет».
Я усмехнулся и мысленно отдал коту должное — даже в хамстве этот зверь умудрялся звучать как профессор на кафедре. Но веселье закончилось быстро, потому что голова уже переключилась обратно на ту двоицу.
«Как думаешь, это люди Кривого?»
«Вполне возможно. Или Щербатого. Или кого-то, о ком мы пока даже не слышали. Но эти двое точно знают своё дело — стояли расслабленно, не ёрзали, не оглядывались, как будто всю жизнь только слежкой и занимаются».
Кривой или Щербатый — первое, что пришло в голову, потому что эти двое вечно суют нос в чужие дела, и было бы странно, если бы после ночного взрыва они не выставили своих людей посмотреть, кто чем дышит. Но были и другие варианты, куда менее приятные.
Громобой тоже мог приставить хвост. Это мы на словах договорились, пожали руки, обменялись любезностями — всё как у взрослых людей. Но слова при дворе стоят ровно столько, сколько весит воздух, которым их произнесли, и архимаг, протянувший тридцать лет в этом серпентарии, понимал это лучше кого бы то ни было.
Так что он вполне мог послать пару тихих ребят проследить за мной, выяснить, где я храню Приручатель, а потом аккуратно забрать его в тот момент, когда я буду занят чем-нибудь другим. Ну а дальше — классика: развести руками, сделать сочувственное лицо и произнести что-нибудь вроде «ну что же вы, молодой Морн, сами не уберегли, какая досада». И формально придраться не к чему — артефакт-то запрещённый, по закону его у меня и быть не должно.
А ещё был Жилин. Купец, который прямо при Громобое и Мире, с абсолютно невинным лицом предложил толкнуть Приручатель за границу. Все тогда посмотрели на него как на идиота, но я-то видел его глаза в тот момент — он считал. Прикидывал сумму, маржу, каналы, контакты.
Все тогда проигнорировали это заявление, но торгаши никогда не говорят о деньгах просто так, и если Жилин прикинул, что артефакт стоит столько, сколько я думаю, то послать пару человек посмотреть, где я живу и куда хожу, для него не расход, а инвестиция.
Вот не доверяю я торгашам. Никогда не доверял и вряд ли когда-нибудь начну. Что, если вдуматься, довольно иронично, учитывая что я сам буквально недавно развёл архимага Империи на торговую лицензию, налоговые каникулы и охранную грамоту в одном пакете.
Ладно. Гадать можно до вечера, только вечером я буду знать ровно столько же, сколько сейчас, а времени станет меньше. Кто бы ни стоял за этими двумя, рано или поздно они себя покажут. Всегда показывают.
Я убрал эту информацию на полку в голове, рядом с ноющими рёбрами и списком дел, которые за утро никуда не делись, и пошёл дальше. Сейчас важнее разобраться с делами.
Серафиму и Сизого мы нашли во дворе за пристройкой. Двор выглядел почти прилично: трупы зверолюдов люди Громобоя утащили ещё до рассвета, змея увели ещё раньше, а кровь на брусчатке кто-то заботливо присыпал песком. И если не считать борозд от ледяных оков да выбоин на стене от когтей тигра, можно было решить, что ночью тут ничего не случилось.
Сизый валялся на куче мешковины и храпел с таким самозабвенным присвистом, что пара голубей на крыше пристройки периодически поворачивала к нему головы с выражением глубокого недоумения. Когтистые лапы подёргивались во сне, из клюва вырывалось невнятное «бра-а-а…», и судя по саже на перьях, последние пару часов он провёл не хуже нашего, а теперь просто вырубился там, где упал.
Серафима сидела в трёх шагах от него на перевёрнутой бочке. Пальцы правой руки медленно покрывались инеем, и кончики смотрели точно в направление хвостовых перьев Сизого. Иней полз по фалангам уже до вторых костяшек, и по тому, как сузились серые глаза Озёровой, терпения ей оставалось ровно на один-два присвиста.
Вовремя мы пришли.
Серафима подняла голову, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но для Озёровой это было всё равно что у другой девушки разрыдаться в голос. Иней на пальцах испарился разом, она вскочила с бочки, в два шага оказалась рядом и молча ткнулась лбом мне в грудь. Её руки обхватили меня и стиснули с такой силой, что рёбра возмущённо напомнили о себе, но я не подал виду.
Я обнял её одной рукой и притянул ближе.
Мы просто простояли так секунд пять, после чего она отстранилась, одёрнула рукав, поправила волосы одним точным движением и снова стала прежней Серафимой, ровной, собранной, с лицом, которое ничего не выдавало. Только кончики ушей слегка порозовели, что в общем-то выглядело очень симпатично.
— Всё хорошо? — спросила она, и голос чуть дрогнул, хотя она очень старалась, чтобы этого не случилось.
— Да, — ответил я, не собираясь грузить её сейчас подробностями. Про допрос, зверолюдов и торг с архимагом она узнает позже, а сейчас ей нужно было услышать, что со мной всё в порядке. — А вы как тут?
Серафима пристально посмотрела на меня своими фиолетовыми глазами, как будто проверяла, правду я говорю или просто не хочу её тревожить. Но видимо, решила, что даже если второе, давить сейчас не время.
— Тихо. Всех вытащили, серьёзных травм ни у кого. Гнедич, правда, чуть не получил сердечный приступ. Теперь сидит в уцелевшем крыле, и уже второй час убеждает всех, что нужно срочно найти архимагу подарок, чтобы тот не уехал из Сечи расстроенным. Боится, что нападение спишут на его упущение, а значит повышения и преференций ему до конца жизни не видать.
И ведь в чём-то его страхи были оправданы. Сечь это такое место, где слишком много интересов пересекается в одной точке: ходоки, скупщики, Академия, ростовщики, ссыльные, каторжане, и каждая группа тянет одеяло на себя. Так что коменданту приходилось лавировать, договариваться, закрывать глаза где надо, прижимать где можно, и при этом умудряться никого не разозлить настолько, чтобы тебе воткнули перо в бок по дороге домой или прилетел файербол в хлебало из-за угла.
Гнедич, надо отдать ему должное, как-то умудрялся во всём этом бардаке лавировать. Не блестяще, конечно, местами криво, иногда откровенно на тоненького, но мужик был жив и при должности, а в Сечи это уже неплохой показатель, потому что кое-кто из его предшественников не мог похвастаться даже этим.
Хотя он мечтал, конечно, совсем о другом. О каком-нибудь жирном торговом городке на перекрёстке караванных путей, где через твои руки проходят такие же деньги, как в Сечи, только за эти деньги тебя никто не пытается зарезать в подворотне. Или о портовой канцелярии, где таможенные сборы текут рекой, а самое опасное существо в округе — это чайка. Или, если уж совсем размечтаться, о тёплом кабинете в столице, где про Мёртвые земли знают только из газет, а слово «ходок» означает человека, который много гуляет налево.