Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 29)

Я облокотился на перила, подождал, пока дверь за мной закроется, отрезая музыку и голоса, и негромко сказал в темноту:

— Я знаю, что ты здесь, Роза. Выходи.

Ночной ветер остудил лицо и принёс с собой запах факельного дыма вперемешку с чем-то цветочным и дорогим, чему на балконе комендантской резиденции было взяться решительно неоткуда. Это были духи…

— Ты становишься слишком наблюдательным, Артём.

Голос пришёл справа, из тени за каменным выступом. Мягкий, низкий, с хрипотцой, от которой у половины мужского населения Сечи подгибались колени.

Роза отделилась от стены так, как умела только она — плавно, без единого лишнего движения, будто тень решила, что ей надоело быть тенью, и приняла человеческую форму исключительно из вежливости. Серебряная маска поймала отблеск далёкого факела, тёмный плащ с капюшоном скрывал фигуру, но осанку герцогини не спрятал бы и мешок из-под картошки.

— Не наблюдательным, а осторожным. Качество, которого тебе сегодня явно не хватает.

— Я знаю, что делаю, Артём.

— Правда? Потому что со стороны это выглядит так, будто женщина, которая двенадцать лет безупречно играла в покойницу, решила проверить, насколько хорошая память у архимага Длани Императора. — Я посмотрел на неё. — Дам тебе подсказку: она у него просто отличная.

Роза подошла ближе и встала у перил рядом со мной, глядя в сторону окон, за которыми двигались силуэты гостей.

— Громобой — боевой маг, а не ищейка. Мои артефакты гасят магический след надёжнее, чем в некоторых столичных учреждениях.

— Артефакты — замечательная штука. Только вот от чужих глаз они не защищают. И достаточно одного блика факела на левой половине твоего лица, чтобы все двенадцать лет конспирации превратились в очень дорогую и очень бесполезную инвестицию.

Роза молчала. Я не припоминал случая, чтобы у этой женщины кончались слова, а тут она просто стояла вполоборота к окну, и единственный видимый глаз был направлен туда, где в освещённом зале мелькало зелёное платье.

— Она была ещё совсем маленькой, а уже смотрела на людей так, что взрослые мужики отводили глаза первыми, — сказала Роза тихо. — Я тогда подумала: господи, это же я. Те же повадки, тот же подбородок, та же привычка глядеть на собеседника чуть сверху вниз, даже если собеседник выше на три головы… — Она чуть качнула головой в сторону окна. — А теперь ей восемнадцать, и я понятия не имею, какой она стала.

Я слышал этот тон. Ровный, сухой, ни одной лишней эмоции. Так разговаривают люди, которые уже давно всё отплакали и теперь просто носят это в себе, как осколок, к которому привыкли, но который всё равно колет при каждом вдохе.

— У тебя еще будет шанс, — сказал я. — Но не сегодня и не в двадцати шагах от человека, который одним словом поднимет на уши весь имперский аппарат. Ты слишком долго строила всё, что у тебя есть, чтобы спалить это ради одного взгляда на повзрослевшую дочь.

— Ты не понимаешь.

— Я прекрасно тебя понимаю, и именно поэтому прошу уйти прямо сейчас. — Я повернулся к ней. — Подумай, Роза. Если тебя опознают, то вся та история всплывёт заново. Всё, что общество успело благополучно забыть и похоронить под слоями свежих сплетен, вылезет обратно на свет. Причём, в самом неприглядном виде.

Я помолчал, давая ей время переварить услышанное, и продолжил:

— Скандал, дуэли, два мёртвых наследника, жена герцога, которая всех обвела вокруг пальца и пряталась на краю Империи. Столичные гостиные будут обсуждать это ещё полгода, и каждая вторая фраза будет начинаться со слов «а вы слышали про мать Волковой?». И прилетит не тебе, Роза. Тебе уже нечего терять. Прилетит ей — по положению, по помолвке, по всему, что она успела выстроить в том мире, где репутация стоит дороже золота. Ты ради этого сюда пришла? Чтобы одним появлением перечеркнуть ей жизнь?

Роза молчала, и пальцы на перилах дрогнули, сжались и разжались так, будто она физически удерживала себя на месте, не давая ногам сделать то, чего хотело всё остальное — развернуться и войти в тот чёртов зал. Потом она кивнула, коротко и по-деловому, и снова стала той мадам Розой, которую я знал, собранной и непроницаемой.

— Не задерживайся на балконе… — холодно произнесла она. — К тебе идёт гостья.

Я обернулся на звук открывающейся двери и увидел зелёное платье в проёме, а когда повернулся обратно, Розы уже не было. Только запах дорогих духов ещё держался в ночном воздухе, да каменные перила хранили тепло там, где секунду назад лежала её рука.

Когда Алиса вышла на балкон, она первым делом осмотрелась, обшарив взглядом каждый угол с деловитой тщательностью, которая не имела ничего общего с праздным любопытством. Так осматривают место, где рассчитывали кого-то застать, но опоздали на полминуты: тени у стены, пустой двор внизу, тёмная громада Академии на холме — и лёгкая складка между бровей, которая говорила, что результат проверки её совсем не удовлетворил.

— С кем ты разговаривал? — спросила она, остановившись в трёх шагах от меня.

— Ни с кем, — я пожал плечами. — А ты кого-то ищешь?

Алиса посмотрела на меня так, как покупатель смотрит на продавца, который только что спрятал что-то под прилавок: не обвиняя, но давая понять, что заметил. Зелёные глаза задержались на моём лице на секунду дольше, чем требовалось, потом скользнули к перилам, где едва заметно истаивал чужой запах, и я мысленно отметил: внимательная. Слишком внимательная для девушки, которая якобы просто вышла подышать свежим воздухом.

Впрочем, доказательств у неё не было, а Алиса из тех, кто не обвиняет без доказательств. Не из порядочности, разумеется, а из расчёта: преждевременное обвинение выдаёт твои подозрения, а выданные подозрения теряют половину ценности.

Умная и опасная… вот ей богу, прям в мать!

— Может быть, — сказала она наконец и встала рядом, положив ладони на перила. — Хотя… не знаю.

Мы стояли молча, и я чувствовал, как она выстраивает мизансцену с профессионализмом женщины, которая с детства знала, что правильная пауза важнее правильных слов. Расстояние между нами ровно такое, чтобы ощущалась близость, но не давление. Голова повёрнута вполоборота, чтобы свет из зала падал на скулу и высвечивал линию шеи. Взгляд направлен в темноту двора, задумчивый, чуть печальный, будто мысли унесли её куда-то далеко отсюда.

Хорошая работа и просто отличная постановка. Если бы я был семнадцатилетним мальчишкой, который засыпал с её портретом под подушкой и терял дар речи при виде декольте, я бы уже поплыл.

— Помнишь бал у Салтыковых? — спросила она, не поворачиваясь. — Позапрошлым летом. Ты тогда увёл меня на террасу, потому что Кирилл Оболенский доставал меня со своими комплиментами, и ты ревновал так отчаянно, что даже не пытался это скрыть.

Воспоминание тут же всплыло из памяти прежнего Артёма. И оно было настолько ярким, что всего на мгновение я ощутил его как собственное.

Тёплый вечер, огни в саду, музыка из бального зала, приглушённая расстоянием и листвой, и Алиса рядом, смеющаяся, тёплая, с разметавшимися от танцев волосами, в которых запуталась маленькая белая роза из украшения. Прежний Артём стоял рядом с ней, и сердце колотилось у него где-то в горле, потому что она только что положила голову ему на плечо и сказала «как же мне с тобой хорошо…». В тот момент весь мир для этого бедолаги сузился до запаха её волос и тепла её щеки сквозь ткань пиджака.

— Помню, — сказал я.

— Ты тогда сказал, что никогда никому меня не отдашь. — Она повернулась, и в больших влажных глазах стоял блеск, который у кого-нибудь поглупее сошёл бы за слёзы. — И ведь не отдал. Ты просто… отпустил. Без единого слова и без какой-либо борьбы.

Она замолчала ровно настолько, чтобы повисло то томительное «а что если», которое способно свести с ума человека, живущего прошлым.

— Иногда я думаю… не совершили ли мы оба ошибку, — сказала она задумчиво. — Я не должна была расторгать помолвку, а ты не должен был позволять мне это сделать. Может быть, если бы ты тогда… — Она не договорила, оставив фразу болтаться в воздухе, как крючок с наживкой, на которую я должен был клюнуть.

Ну что ж. Если дама приглашает на танец, отказывать невежливо.

— Может быть, — сказал я тихо и чуть повернулся к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы она почувствовала, но не отшатнулась. — И я действительно думал об этом чаще, чем хотел бы признать…

Зелёные глаза вспыхнули тем быстрым, хищным блеском, который появляется у человека, когда добыча сама идёт в руки.

— Правда? — Её голос стал мягче, теплее, и она подалась чуть ближе, будто её тело само потянулось к моему, без разрешения, без умысла, просто потому что так захотелось.

— Правда, — я опустил взгляд на её губы, задержал его на секунду дольше, чем нужно, и снова поднял к глазам.

Самый старый трюк в истории мужского флирта, но старый не значит нерабочий, и Алиса отреагировала именно так, как должна была: зрачки расширились, дыхание чуть замедлилось, пальцы на перилах разжались и легли ближе к моим.

Она уже не играла. Вернее, она думала, что играет, но тело начинало верить в собственную ложь, а это самое опасное место для любого манипулятора: когда ты сам покупаешься на свои же приемы.

Я шагнул ближе, и расстояние между нами сократилось до ладони. Запах её духов, знакомый по чужой памяти, смешивался с ночным холодом и запахом факельного дыма, и я видел, как по её шее прошла лёгкая дрожь, когда моё дыхание коснулось её кожи. Она подняла лицо, губы чуть приоткрылись, и в этот момент Алиса Волкова была по-настоящему красива — той опасной, расчётливой красотой, которая сгубила больше мужских жизней, чем все войны Империи вместе взятые.