Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 31)

Детский сад. Вот вроде бы умная, хитрая и коварная девушка, а приёмы всё равно какие-то школьные. Теряешь форму, Алиса. Такими темпами, глядишь, и Феликс наконец поймёт, что им манипулируют в полный рост.

Впрочем, этим вечером совсем не Алиса была моей главной головной болью. На дальнем конце стола подозрительно затих Сизый, и вот это пугало меня куда больше любой бывшей невесты, потому что тихим мой пернатый друг бывает только тогда, когда что-то замышляет.

И причину его молчания я понял достаточно быстро…

Сегодня его внимание привлекли музыканты — четверо мужиков с хронически усталыми лицами, которые выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что в столице это, может, и сошло бы за утончённость, а здесь, в Сечи, вызывало единственное желание — уснуть мордой в салате.

Сизый с трудом терпел эту музыкальную пытку. Морщился при каждом такте, склонял голову набок и шевелил клювом, будто пережёвывал каждую ноту и выплёвывал как невкусную, а когти при этом всё нетерпеливее скребли по скатерти. Я ждал, что он вот-вот сорвётся, но нет — он только бросал на меня полные немого укора взгляды и оставался на месте.

Но стоило отвлечься на пару минут, как из дальнего конца зала донёсся голос, который невозможно было спутать ни с одним другим голосом в Империи.

— Мужики! — Сизый стоял перед музыкантами, уперев когтистые руки в бока с той позой праведного негодования, которую обычно принимают люди, поймавшие соседа за воровством яблок из своего сада. Только вот сад тут был чужой, яблоки тоже чужие, а Сизый вообще не разбирался ни в садоводстве, ни в музыке, что, впрочем, никогда не мешало ему иметь мнение по обоим вопросам. — Мужики, вы чё играете⁈ У меня от вашей музыки перья в трубочку сворачиваются! Это ж приём, а не похороны!

Тощий скрипач, замученный жизнью настолько, что даже смычок в его руках выглядел как орудие пытки, поднял глаза от нот и обнаружил перед собой полтора метра серо-сизых перьев и абсолютной уверенности в собственной правоте. От этого зрелища виолончелист за его спиной перестал водить смычком и прижал инструмент к груди, как мать прижимает ребёнка при виде надвигающегося урагана, а флейтист, самый молодой из четвёрки, побледнел и на всякий случай отступил на шаг.

— Вот в Нижнем городе, у Хромого… вот там мужики играют! — Сизый расправил плечи и задрал клюв, и стало ясно, что сейчас последует лекция, которую никто не заказывал, но которую все получат бесплатно и в полном объёме. — Вот это музыка, братан! От неё кровь кипит и ноги сами несут в пляс! А от вашего нытья хочется поскорее сдохнуть, чтоб больше не мучиться!

— Молодой человек… — начал было скрипач…

— Какой я тебе молодой человек⁈ — Сизый аж подпрыгнул, и когти скрежетнули по паркету с таким звуком, что виолончелист вздрогнул и прижал инструмент ещё крепче. — Я химера-голубь боевого назначения и личный телохранитель наследника Великого Дома! И я, между прочим, в музыке шарю побольше вашего! У меня голос от природы поставлен!

Люди в зале начали оборачиваться. Кто-то из гостей привстал, кто-то потянулся за бокалом, предвкушая зрелище, а трое ходоков у дальней стены, которые до этого клевали носами, разом проснулись и уставились на Сизого с одобрением людей, чьё мнение о музыке полностью совпадало с мнением пернатого критика, только они были слишком трезвы, чтобы высказать его вслух.

Я двинулся к эпицентру катастрофы, лавируя между столами, потому что Сизый уже тянулся к стойке с нотами, а по его физиономии было видно, что он планирует наглядную демонстрацию, после которой музыканты потребуют себе боевую надбавку, а комендатура пришлёт счёт за порчу казённого имущества.

— Вот тут, — Сизый ткнул когтем в ноты, хотя я был абсолютно уверен, что читать их он не умел, потому что даже обычные буквы давались ему с боем, а нотная грамота в его представлении была чем-то вроде чёрной магии, только бесполезнее, — вот эта закорючка, она же мёртвая! Надо вот так!

И запел.

Вернее, издал звук, который в его представлении был пением, а в представлении всех остальных находился где-то между клёкотом простуженного петуха и скрежетом несмазанной тележной оси на булыжной мостовой, причём телега при этом ехала в гору, а петух сидел на ней и страдал.

Скрипач отшатнулся так резко, что чуть не сел на колени виолончелисту, который к тому моменту уже закрыл собой инструмент целиком, загородив его корпусом от звуковой волны, как солдат загораживает товарища от стрелы. Флейтист же просто стоял с вытаращенными глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, будто пытался сообразить, что именно сейчас произошло с его представлениями о музыке.

— Слышите⁈ — Сизый обвёл музыкантов торжествующим взглядом существа, которое только что совершило величайшее открытие в истории искусства и искренне не понимает, почему публика не рукоплещет. — Слышите разницу⁈ Вот это энергия! Вот это жизнь!

Он размахнулся, чтобы показать какой-то особенно выразительный жест, из тех, которые дирижёры используют в кульминациях симфоний, только у дирижёров при этом нет когтей по три сантиметра, и локтем снёс стойку с нотами.

Бумаги разлетелись по полу, стойка с жалобным грохотом приземлилась под ноги виолончелисту, а скрипач, глядя на этот разгром, издал стон, в котором смешались боль за казённое имущество и тоска по тихой карьере в столичном оркестре, где самой большой опасностью был сквозняк из приоткрытого окна.

Атаманы у дальней стены ржали в голос и стучали кулаками по столу, явно считая Сизого лучшим развлечением за весь вечер, а вот аристократическая часть зала смотрела на происходящее так, будто кто-то привёл на званый ужин бешеную собаку и забыл её привязать.

Я же не торопясь двигался к Сизому, потому что бежать — значит показать всему залу, что не контролируешь собственную химеру. А я контролировал. Просто иногда с небольшой задержкой…

— Сизый.

— Братан! Ты слышал⁈ Они тут играют такое, что хоть вешайся! А я им показал, как надо, а они даже…

— Извинись.

— За что⁈ Это они перед залом извиняться должны за эту тоску смертную!

Я молча посмотрел на него тем взглядом, от которого в прошлой жизни затыкались бойцы вдвое тяжелее и втрое злее. Сизый продержался секунды три, потом покосился на скрипача, который ползал на четвереньках, собирая бумаги с видом человека, пережившего стихийное бедствие, и мрачно сдулся.

— Ладно… За бумажки извиняюсь. Но за правду — хрен. Правда, братан, она как кулак в морду: обидно, больно, зато потом голова на место встаёт.

Я оттащил его к столу с закусками и сунул в когти кусок кабана побольше, потому что Сизый с набитым клювом был куда безопаснее голодного Сизого. А пока он жевал, я оглянулся на музыкантов, которые угрюмо собирали бумаги с пола, и поймал себя на мысли, что пернатый паразит, при всей невыносимости его методов, конкретно в этой ситуации был чертовски прав.

Музыка действительно была паршивой.

Нет, серьёзно. До выходки Сизого эти музыканты битый час выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что зал от этих звуков медленно впадал в коллективную кому. Гости разговаривали всё тише, не потому что слушали, а потому что мелодия высасывала из воздуха последние остатки жизни. От этой тоски половина атаманов у дальней стены уже клевала носами, чиновники застыли с бокалами в руках и одинаковыми стеклянными глазами, а дама из канцелярии, моя соседка по столу, и вовсе откровенно спала на плече мужа, который держался из последних сил только благодаря высокому воротнику мундира, подпиравшему ему подбородок.

Если бы я хотел разогнать этот приём, не придумал бы способа лучше, чем нанять этих бедолаг. Оставалось донести эту мысль до музыкантов в чуть более дипломатичной форме, чем это сделал Сизый.

Скрипач, завидев меня, вздрогнул и отступил на полшага, явно решив, что после нападения химеры сейчас явится её хозяин и добьёт нерадивых музыкантов.

— Спокойно, — сказал я. — Я с миром.

Он нервно покосился в сторону стола с закусками, где Сизый с энтузиазмом расправлялся с куском кабана размером с собственную голову. Почувствовав взгляд, пернатый перестал жевать, медленно поднял коготь и провёл им поперёк горла, после чего как ни в чём не бывало вернулся к еде. Скрипач побледнел и повернулся ко мне с таким видом, будто я был его единственной надеждой на спасение.

— Послушайте, — я понизил голос, чтобы разговор остался между нами. — Мой друг, конечно, немного погорячился, но по сути он прав. Половина зала засыпает, а вторая половина вообще начинает жалеть, что пришла. Может, стоит перейти на более живую и динамичную музыку?

Скрипач переглянулся с виолончелистом. Оба понимали, что я прав, но признавать это было обидно, потому что никому не нравится, когда его тыкают носом в собственные косяки.

— Ваше благородие, — скрипач опустил смычок, — мы играем программу, одобренную комендантом. Торжественные мелодии для официального приёма. Если мы начнём…

— Программу, одобренную комендантом, — повторил я и посмотрел в сторону Гнедича, который после историей с вином и Громобоем, забился в угол и тихо страдал, уткнувшись в бокал. — Думаю, ему сейчас не до вашего репертуара. Сыграйте что-нибудь живое. Вы же умеете?

— Умеем, ваше благородие. Ещё как умеем, — с энтузиазмом произнес флейтист. — Мы можем «Три атамана», «Девку с Рубежного», «Ходока и ведьму»…