Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 6)

— Молчишь? Правильно молчишь. Надо было молчать с самого начала, тогда бы я просто сломал тебе пару костей и отпустил. А теперь…

Он протянул руку и схватил меня за волосы, запрокидывая голову, чтобы я смотрел ему в лицо.

— А теперь я сделаю так, чтобы ты запомнил этот день на всю свою короткую…

Моя левая рука, которая висела плетью и не чувствовала пальцев, вдруг ожила. Я сам не понял, как это произошло, то ли зелье наконец добралось до нужных нервов, то ли тело просто отказалось умирать без последней драки. Но пальцы сомкнулись на его запястье, том самом, который держал меня за волосы, и сжались так, что я почувствовал, как хрустят мелкие косточки под его кожей.

Коль дёрнулся от неожиданности, попытался вырваться, но я держал крепко. Его глаза расширились, ухмылка сползла с лица, и на долю секунды там мелькнуло что-то похожее на страх.

И этой доли секунды мне хватило.

Я рванул его руку на себя, и он потерял равновесие. Голова качнулась вперёд, как раз на нужное расстояние, и я ударил лбом ему в переносицу. Хрящ хрустнул под ударом, кровь брызнула мне на лицо, и Коль взвыл, но я не отпустил. Ударил снова, и снова, и снова, вкладывая в каждый удар всё, что у меня осталось. Раз, два, три. Его нос превратился в кровавое месиво, глаза закатились, колени подогнулись, и он начал оседать, но я всё ещё держал его за запястье.

На четвёртом ударе его тело обмякло окончательно, и я разжал пальцы.

Коль рухнул на песок и остался лежать. Бритый затылок блестел от пота, из разбитого носа текла кровь, и он не двигался.

Подавитель отшатнулся на два шага, и ленивая улыбка слетела с его лица.

Я медленно выпрямился. Рёбра скрипели, бедро горело, левая рука снова повисла плетью, как будто тот короткий всплеск силы вытянул из неё всё, что оставалось. Кровь Коля смешалась с моей собственной на лице, и я чувствовал, как она стекает по подбородку и капает на песок.

Тем временем Подавитель пришёл в себя и решил закончить дело сам. Оба клинка пошли одновременно, быстрыми точными выпадами, которые должны были нашинковать меня на ленточки. Но тело среагировало раньше, чем голова — меч отбил первый клинок, развернулся, принял второй.

Я отбивал их на чистом автомате, одного за другим, не думая и не считая, потому что думать было уже не было сил. Осталась только мышечная память пятидесятичетырёхлетнего мастера в семнадцатилетнем теле, которое отказывалось падать.

А потом я контратаковал.

Клинок пошёл вперёд, в коротком злом выпаде, который не должен был получиться у человека со сломанными рёбрами и одной рабочей рукой. Подавитель отшатнулся, глаза расширились от удивления, и он отпрыгнул на безопасную дистанцию.

Мои ноги подкосились. Мир качнулся, и я понял, что падаю, но успел воткнуть меч в песок и навалиться на него всем весом. Клинок ушёл в утрамбованную землю почти на ладонь, и я повис на рукояти, как на костыле, дрожа всем телом и хватая ртом раскалённый воздух.

Но всё равно оставался на ногах.

Гул, который всё это время висел над ареной, стих так резко, будто кто-то накрыл его подушкой. Все присутствующие видели одно и то же: парень на арене уже проиграл, и вопрос только в том, сколько ему осталось до конца.

Люди, которые пришли сюда поглазеть на драку, поорать, поставить деньги на исход, теперь молча смотрели, как один парень раз за разом просто отказывается проигрывать. Они пришли за одним зрелищем, а получили совсем другое, такое, от которого перехватывает горло и хочется отвести глаза, но почему-то не можешь.

Огневик остановился передо мной и опустил руки. Пламя в его ладонях горело ровно, спокойно, готовое к последнему удару, но он не спешил. Просто смотрел на меня сверху вниз, и я увидел в его глазах не злость и не презрение, а что-то совсем другое. Что-то похожее на уважение, которого он сам от себя не ожидал.

— Хватит, парень, — сказал он. — Ты хорошо дрался. Но хватит.

Я стоял перед ним опираясь на меч, с кровью на лице и сломанными рёбрами, смотрел снизу вверх и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под болью и усталостью, под желанием просто лечь и закрыть глаза, что-то сжалось в кулак и отказалось разжиматься.

И тут арена вздрогнула.

Грохот ударил по ушам так, что я вздрогнул, хотя, казалось бы, после всего, что случилось за последние минуты, меня уже ничто не должно было удивить. Земля под ногами завибрировала, и звук этот был такой, будто кто-то взял ворота и швырнул их через всю арену.

Потому что кто-то именно это и сделал.

Двери бокового входа не открылись — они вылетели. Обе створки сорвались с петель, одна воткнулась в песок и встала торчком, как памятник чьему-то очень плохому дню, а вторая прокатилась несколько шагов и легла плашмя, подняв облако пыли.

Из проёма донёсся рёв.

Низкий, утробный, идущий откуда-то из самой глубины груди, от которого вибрировали кости и хотелось отступить на чистых рефлексах. Где-то в самой древней части мозга, той, что досталась нам от предков, живших в пещерах и убегавших от хищников, сидела простая, ясная мысль: от существа, которое издаёт такой звук, нужно бежать. Причём быстро и не оглядываясь.

А в следующее мгновение из проёма вылетел Потапыч.

Именно вылетел, потому что бурая туша размером с небольшой сарай неслась по арене с такой скоростью, что песок из-под лап разлетался фонтанами. Огромный, с плечами шириной в добрый обеденный стол и лапами, каждая из которых была размером с мою голову. Печать на его морде полыхала зеленоватым светом, и для существа таких размеров он двигался пугающе быстро, каждый прыжок покрывал несколько метров, а земля вздрагивала при каждом приземлении.

На его спине, вцепившись в загривок обеими руками, сидела Маша. Волосы растрепались, щёки раскраснелись от ветра, глаза были круглыми, но не от ужаса, как я ожидал. В них горела решимость, которую я никогда раньше у неё не видел. Маша, которая боялась всего на свете, которая вздрагивала от громких звуков и опускала взгляд при любом конфликте, сейчас сидела верхом на несущемся боевом медведе с лицом человека, готового идти до конца.

За её спиной, вцепившись в медвежью шерсть всеми когтями и обеими руками одновременно, болтался Сизый. Перья торчали во все стороны, как у воробья после урагана, жёлтые глаза были выпучены так, что казались вдвое больше обычного, и в них читалась вся гамма эмоций от ужаса до восторга.

— БРАТАН! — заорал он, и его голос срывался на визг от тряски. — Я ЗДЕСЬ! Я ПРИШЁЛ ТЕБЯ СПАСАТЬ! ХОТЯ ЭТА МОХНАТАЯ ТВАРЬ ЧУТЬ МЕНЯ НЕ УБИЛА ПО ДОРОГЕ!

Я стоял, опираясь на воткнутый в песок меч, и смотрел на эту картину, пытаясь понять, не начались ли у меня галлюцинации от потери крови. Потому что-то, что я видел, не укладывалось ни в какие рамки здравого смысла.

Потапыч затормозил. Резко, по-медвежьи, всеми четырьмя лапами вспарывая утрамбованный песок, и инерция сделала то, что всегда делает с теми, кто к ней не готов. Сизого сорвало с медвежьей спины и швырнуло вперёд. Он полетел по арене кувырком, хлопая крыльями, скребя когтями по песку и оставляя за собой дорожку из перьев, как хвост маленькой серой кометы.

— ААААА! — орал он, перекатываясь. Раз, два, три кувырка, и наконец замер лицом в песке, задница вверх, крылья распластаны, хвост торчит.

Повисла пауза.

Сизый поднял голову, выплюнул песок и осмотрелся. На его морде было написано всё сразу: облегчение от того, что жив, возмущение от того, что его так швырнуло, и полная неспособность решить, радоваться ему или плакать.

— Я БОЛЬШЕ НИКОГДА! — объявил он, и голос его разнёсся по притихшей арене. — СЛЫШИШЬ, БРАТАН⁈ НИКОГДА В ЖИЗНИ! НЕ СЯДУ! НА ЭТОГО МЕДВЕДЯ!

Трибуны, которые последние несколько минут молчали в мёртвой тишине, взорвались. Хохот был нервным, истерическим, облегчённым, тем самым смехом, который приходит, когда напряжение было таким сильным, что любой, даже самый нелепый повод сбросить его ощущается как спасение. Люди смеялись, вытирали слёзы, и на несколько секунд арена перестала быть местом, где только что избивали человека, и превратилась в цирк, где голубь с перьями набекрень объявил войну верховой езде.

Коль кое-как поднялся на ноги. Кровь из разбитого носа стекала по подбородку, глаза были мутными, но он всё ещё держался, хотя и шатался так, будто земля под ним ходила ходуном. Подавитель отступил на несколько шагов и замер, не сводя взгляда с медведя. Оно и понятно: когда на арену вылетает полтонны разъярённой шерсти и когтей, приоритеты имеют свойство резко меняться.

Только огневик смотрел не на медведя… он смотрел на меня.

И пока его напарники пытались понять, что делать с новой угрозой, он уже принял решение. Может, посчитал, что я больше не опасен. Может, хотел закончить дело, пока новые игроки не вступили в бой. А может, ярость за Себастьяна всё ещё жгла его изнутри и требовала выхода.

Он вскинул руку, и огненный шар сорвался с ладони. Полетел прямо мне в грудь, и я видел каждое мгновение этого полёта: оранжевое пламя с белым ядром, раскалённый воздух, дрожащий вокруг него, расстояние, которое сокращалось слишком быстро. Не такой мощный, как тот, что свалил меня раньше, но мне хватит. Тело не слушалось, ноги приросли к земле, и я понял с абсолютной, кристальной ясностью, что уклониться попросту не успею.