Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 8)

Он снова посмотрел на дверь.

— … разве что господину Морну придётся компенсировать стоимость ворот, которые его медведь… кхм… немного повредил.

Маша на спине Потапыча тихонько ойкнула и покраснела так, что это было видно даже с моего расстояния. А вот Потапыч повернул к ней огромную морду, будто не понимая, в чём проблема.

По трибунам прокатился смех, не оглушительный, а облегчённый, тот самый, который случается, когда все ждали скандала, а получили шутку. Напряжение, которое секунду назад грозило перерасти в полноценный бунт, выдохлось разом, будто из шара выпустили воздух. Толстяк в засаленной жилетке усмехнулся и покачал головой, тощий сосед рядом фыркнул, а двое в рабочих куртках переглянулись и синхронно пожали плечами — мол, ладно, чёрт с ними, со ставками, давайте уже дальше.

— Поединок продолжается, — объявил директор.

Трость снова стукнула о песок, а в следующее мгновение Бестужев уже сидел в своём кресле, скрестив руки на набалдашнике, будто никуда и не уходил. Трибуны взорвались голодным до продолжения рёвом, потому что наконец получили то, за чем пришли, и хотели ещё.

Я повернулся к своим.

Сизый перехватил биту поудобнее, перья на загривке встали дыбом от возбуждения, потому что Сизый, при всей его крикливости и вечном нытье, в бою превращался в совершенно другое существо. Маша сжимала медвежий загривок обеими руками, лицо застыло где-то между решимостью и паникой, будто она одновременно хотела идти вперёд и спрятаться за Потапыча. Сам Потапыч глухо ворчал, переминаясь с лапы на лапу.

На другом конце арены огневик оценивал обстановку. Рядом Подавитель крутил клинки, уже без улыбки. А Коль кое-как поднялся на ноги, шатаясь и сплёвывая кровь, и на его лице читалось единственное желание — добраться до меня и закончить начатое.

Три на три. Как и задумывалось.

— Сизый, — сказал я тихо. — Работаем в связке. Подавитель — приоритет. Пока он в сознании, мы не можем нормально использовать свои способности.

— Понял, братан, — кивнул голубь.

— Маша, — я посмотрел на неё. — Потапыч — танк. Вы впитываете удары и по возможности прикрываете нас. Не лезь в ближний бой, держи дистанцию.

Маша кивнула, быстро и резко, хотя руки у неё откровенно дрожали.

— Начали.

Первые секунды боя были откровенно паршивыми. Сказывалась нехватка опыта в командном бою — мы просто никогда не дрались втроём, и это читалось в каждом движении. Потапыч двигался слишком размашисто, из-за чего чуть не задел Сизого плечом. Тот в последний момент отпрыгнул, зашипел, но едва не влетел мне под ноги. Я крикнул «левее!», Маша не расслышала из-за рёва трибун, повернула Потапыча вправо — прямо мне в бок.

С ближних рядов кто-то сочувственно присвистнул, кто-то заржал.

Огневик мгновенно воспользовался нашим небольшим замешательством. Волна огня прокатилась по арене на уровне пояса, и пока я нырял в песок, пока Сизый взлетал, хлопая крыльями, Потапыч просто прошёл сквозь пламя, потому что для него это было примерно как для меня пройти сквозь тёплый ветер. Шерсть задымилась, Маша пригнулась, зажмурившись, но устояла. С трибун кто-то восхищённо выдохнул: «Гляди, он даже не заметил!»

Я ещё отплёвывался от песка, когда над головой свистнули клинки — подавитель не дал мне и секунды на передышку. Пришлось откатиться вбок, вскинуть меч навстречу, и сталь лязгнула так, что отдалось по всей руке до плеча, а рёбра прострелило болью, от которой потемнело в глазах.

Но ходок бил сверху, с замахом, а я снизу, коротко, и мой выпад достал его первым, заставив отступить на шаг. Додавить бы, но краем глаза я уже видел, как Коль рванул к Сизому — решил, видимо, что мелкая химера с битой самая лёгкая добыча во всей этой каше.

Тяжёлый меч рассёк воздух там, где секунду назад была голова Сизого. Будь тот чуть медленнее, на этом его участие в бою закончилось бы, но Сизый нырнул под замах, крутанулся и с визгом въехал битой Колю по колену. Шипы впились в мышцу, Коль взревел, отмахнулся — а Сизый уже отскочил в сторону, выкрикивая воинственные проклятия.

— Давай, курица! Врежь ему ещё! — заорал кто-то с верхних рядов.

Сизый аж замер на месте, абсолютно забыв про Коля. Он развернулся к трибунам, вытянул шею и заорал в ответ, перекрывая гул:

— Кто это вякнул⁈ Какая курица⁈ Я — боевая химера, ты, дегенерат! Покажись, если не трус! Выйди сюда, я тебе объясню разницу между курицей и голубем! Клювом по твоему тупому хлебалу!

На трибунах захохотали, а я подумал, что только Сизый способен посреди боя на арене устроить перебранку с болельщиком. Коль, впрочем, воспользоваться моментом не успел, потому что к нему уже шёл Потапыч, и тому стало резко не до голубя.

Медведь не побежал, не бросился — именно пошёл, тяжело и неотвратимо, так что каждый шаг отдавался гулким ударом, от которого подпрыгивал песок. Коль попятился, но ноги, подбитые Сизым, уже не слушались, и он просто пятился, загребая сапогами песок. Он даже попытался замахнуться мечом и вложить в удар остатки сил, но лезвие только чиркнуло по медвежьему плечу и отскочило, будто он ткнул железкой в каменную стену. Потапыч даже не дрогнул.

А потом просто махнул лапой.

Со стороны это выглядело лениво, почти небрежно, как отмашка от мухи. Но Коля подняло в воздух, протащило метра три над песком и впечатало спиной в деревянный борт арены с таким хрустом, что зрители в нижнем ряду взвизгнули и подались назад, роняя кружки и друг друга. Коль сполз по доскам на песок и остался лежать.

Арена взорвалась. Толстяк в засаленной жилетке вскочил на лавку, заорал что-то нечленораздельное, колотя себя в грудь, хотя минуту назад ставил против меня. Женщина с левого сектора свистела в два пальца так, что было слышно на другом конце площадки. Кто-то запустил в воздух шапку, она полетела над рядами, переходя из рук в руки. Худой студент, тот самый, что утром на перекрёстке просил надрать Колю задницу, прыгал на месте и колотил по спине незнакомого соседа, но в такие моменты это никого не волнует.

Ликовали все, кроме огневика.

Пока трибуны праздновали, он смотрел на Машу. Не на медведя, не на меня — именно на девочку, которая сидела на Потапыче и улыбалась вместе со всеми. Я узнал этот взгляд: так опытный охотник выбирает, куда бить, когда зверь слишком велик для лобовой атаки. Медведь огромный, живучий, печать гасит половину огня ещё до того, как он доберётся до шкуры. Завалить его в лоб не получится. Но медведем управляет девочка, а девочка выглядит очень хрупкой.

Я понял, что он задумал, за секунду до того, как он ударил. Огненный шар прилетел сбоку, оттуда, откуда Маша не ждала, потому что она смотрела на поверженного Коля и ликовала вместе с трибунами. Не по Потапычу — именно по ней, прицельно, расчётливо, с холодной точностью человека, который бьёт не по самому сильному, а по самому важному.

Удар пришёлся между лопаток. Мантия вспыхнула, Маша вскрикнула, дёрнулась вперёд, вцепившись в загривок Потапыча. Трибуны ахнули разом, восторг сменился испуганным гулом, потому что девочка на медведе — это не наёмник с клинками, это ребёнок, и когда ребёнку прилетает огнём в спину, даже самая жадная до крови толпа вздрагивает.

Потапыч зарычал, крутнулся на месте, но Маша уже им не управляла — просто держалась, вцепившись в шерсть на голых рефлексах, а глаза стали стеклянными и пустыми. Медведь топтался, рычал, мотал головой, потому что хозяйка перестала давать команды, а без команд он оставался просто очень большим и очень злым зверем, который не знал, куда направить свою ярость.

Я подбежал к ним. На спине у Маши тлела прожжённая дыра в мантии, но кожа под ней была только покрасневшей — дар впитал почти весь удар. Никакого настоящего урона девочка не получила. Только вот Маше хватило даже отголоска боли, чтобы провалиться в панику, из которой не вытащит никакая логика.

Она сидела на Потапыче, вцепившись в загривок побелевшими пальцами, и мелко тряслась всем телом. Дыхание частое, рваное, глаза распахнуты, но не видят ничего перед собой. Я знал это состояние — девочка сейчас была не здесь, а где-то глубоко внутри, в том месте, где живёт её старый, привычный ужас перед болью, и весь мир сжался до одного-единственного желания: спрятаться, исчезнуть и перестать существовать.

— Маша, — позвал я не громко. Так, чтобы голос дошёл до неё, а не напугал ещё сильнее.

Она повернула ко мне лицо. Мокрое, перекошенное, с такой мешаниной в глазах, что мне не нужен был дар, чтобы прочитать всё разом: ужас, стыд за этот ужас, злость на себя за то, что снова сломалась, и отчаяние девочки, которая так хотела быть полезной и чувствовала, что подвела.

— Послушай меня, — я поймал её взгляд и держал, не отпуская. — Ты вышла на эту арену. Ты проломила ворота верхом на боевом медведе, влетела в бой против трёх взрослых мужиков и не повернула назад. Ты уже сделала больше, чем кто-либо мог от тебя ожидать. Слышишь? Больше, чем кто-либо. Теперь твоя работа — остаться целой.

Её губы дрогнули. По щеке скатилась слеза, одна, которую она тут же размазала рукавом. Но подбородок чуть приподнялся, совсем немного, и в глазах появилось что-то живое, зацепившееся за мои слова, как за протянутую руку над обрывом.

Она кивнула.

Я положил ладонь на морду Потапыча. Медведь замер, уставился на меня тёмными глазами.