Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 10)

— Достаточно, — устало произнёс он. — Вы победили.

Я хотел сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь такое, что потом пересказывали бы в тавернах, красивое и мудрое, от чего старики кивали бы головами, а молодые девки вздыхали. Но у меня были сломаны рёбра, левый глаз заплывал, и единственное, на что хватило красноречия, было:

— Хороший бой.

Огневик фыркнул, и в этом фырканье было что-то похожее на усмешку.

— Бывали и получше, — он сплюнул кровью на песок, посмотрел на неё с каким-то отстранённым интересом, а потом снова на меня. — Но ты дерёшься не как аристократ. Откуда у тебя такая…кхм… уличная техника?

— Тяжёлое детство.

Он хмыкнул, и уголок его рта дёрнулся, совсем чуть-чуть, и в этом не было злости, только усталое признание одного бойца другим.

— Тяжёлое детство, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ладно. Живи, студент. Но если когда-нибудь захочешь нормальный спарринг, без трибун и без этого балагана, найди Грача в Нижнем квартале. Грач — это я.

Он развернулся и пошёл к напарнику, тяжело и устало, но держа спину прямо.

Арена молчала ровно одну секунду.

А потом взорвалась так, что показалось, будто деревянные трибуны наконец сдадутся и сложатся внутрь, похоронив под собой всех, кто на них сидел. Люди вскакивали с мест, орали, обнимались с незнакомцами, топали ногами так, что доски ходили ходуном. Кто-то опять забрался на перила и размахивал уже не рубахой, а чужой курткой, которую стащил у соседа, и сосед это видел, но ему было плевать. Где-то на левом секторе начали скандировать «Морн!», и скандирование расползалось по рядам, захватывая ряд за рядом, как пожар.

Я стоял посреди арены, держась за бок, и слушал, как тысячи человек орут мою фамилию, и это было приятно, лестно, и всё такое, но если бы кто-нибудь прямо сейчас хлопнул меня по плечу, я бы, скорее всего, упал и больше не встал.

Так что я не стал дожидаться поздравлений, развернулся и пошёл через арену. Мимо подавителя, мимо Сизого, который стоял с таким лицом, будто сам не мог поверить в то, что только что сделал. Мимо Коля, вмятого в борт. Шёл к маленькому чёрному комку на жёлтом песке, который лежал и не двигался.

Не знаю, как это выглядело со стороны. Наверное, паршиво — окровавленный парень, который ковыляет через арену, держась за бок, к дохлому на вид коту. Но трибуны затихали по мере того, как я шёл, ряд за рядом, будто звук выключали постепенно, от ближних к дальним. Люди видели, куда я иду, и видели, как я иду, и почему-то переставали орать.

Себастьян лежал на боку, лапы вытянуты, хвост безвольно распластан по песку. Серебристая шерсть на морде потускнела, и если бы не слабое движение рёбер, я бы решил, что опоздал.

Я опустился на колени, и рёбра впились в лёгкие так, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Стиснул зубы, наклонился, осторожно подсунул ладони под маленькое тело. Кот оказался легче, чем я ожидал, и теплее, а когда я поднял его и прижал к груди, то почувствовал под пальцами слабое биение ядра-осколка — тоненькое, частое, упрямое.

Люди замолчали. Не потому что кто-то попросил, а потому что толпа, при всей её шумности и жадности до крови, иногда чувствует, когда нужно заткнуться. Это был один из таких моментов.

Себастьян шевельнулся в моих руках. Один глаз, золотой, мутноватый, медленно приоткрылся, нашёл моё лицо и задержался на нём. Кот не мог говорить — связь фамильяра работала только с хозяином, а хозяином был Грач, не я. Но мне не нужны были слова, чтобы прочитать этот взгляд. Спокойный, усталый, с тенью чего-то похожего на благодарность, и вопрос в нём читался яснее любой речи: мы справились?

— Победили, — тихо сказал я.

Глаз закрылся, и из глубины маленького чёрного тела поднялось мурлыканье. Тихое, еле различимое, скорее вибрация, чем звук — я чувствовал его ладонями, сквозь израненные пальцы, сквозь боль и усталость, и это было, пожалуй, лучшее ощущение за весь день, хотя конкуренция, надо признать, была невысокой.

Краем глаза я заметил Грача. Он стоял над напарником, но смотрел не на него, а на нас. На меня, на кота в моих руках, и лицо у него потемнело, стало замкнутым.

Он видел, как его фамильяр мурлычет в чужих руках, как жмётся к чужой груди, и понимал то, что понимал бы любой маг на его месте: связь, которую он считал прочной, только что дала трещину. Не разорвалась, нет — Себастьян по-прежнему был его. Но кот, который выбирает, к кому прижаться после боя, уже наполовину не твой. Грач смотрел на это секунду, может две, а потом молча отвернулся и занялся напарником.

На трибунах кто-то захлопал. Один человек, медленно, ритмично. Потом второй, потом десяток, потом сотня, и звук нарастал, ширился, заполнял арену, пока не стал такой стеной, от которой задрожали перила и заскрипели доски, а пыль поднялась в воздух золотыми столбами в косых лучах вечернего солнца.

Сизый подошёл и встал рядом. Молча. Впервые за всё время, что я его знал, не сказал ни единого слова — просто стоял, тяжело дыша, бита опущена, перья на загривке мелко подрагивали.

А я стоял на коленях посреди арены, держал на руках кота, которого знал минут десять, слушал, как пять тысяч человек хлопают стоя, и думал о том, что забавно получилось. Приехал в Сечь никем — ссыльный аристократ с бесполезным даром и химерой-голубем. Месяц пахал, строил планы, собирал команду, просчитывал ходы на десять шагов вперёд. А настоящую репутацию заработал благодаря ревнивому идиоту и рыжей интриганке, которая дёргала его за поводок. Спасибо, Злата. Спасибо, Коль. Без вас бы не справился.

Но это потом… всё потом…

Интерлюдия. Мадам Роза

Бумаги лежали перед ней веером, исписанные мелким аккуратным почерком, и Роза водила пальцем по столбцам цифр, задерживаясь на расчётах, потому что за ними прятались возможности, которые автор этих схем, похоже, даже не разглядел.

Страховки для ходоков. На первый взгляд идея казалась настолько простой, что было даже обидно за всех умных людей в Сечи, которые за долгие годы существования города до неё не додумались. Ходоки платят небольшой взнос перед каждым выходом за порог, а если не возвращаются или возвращаются покалеченными, их семьи получают выплату.

Арифметика элементарная: из ста ходоков за несколько лет гибнут восемь-двенадцать, остальные приносят деньги, разница оседает в кассе, и все довольны.

Но чем дольше Роза вчитывалась в формулы Игната, расписанные с дотошностью человека, который думал цифрами так же естественно, как другие думают словами, тем отчётливее понимала, что видит не просто коммерческую схему. Она видела механизм, который можно было приложить к чему угодно. К торговым караванам, которые теряли грузы с удручающей регулярностью. К ремесленникам, чьи мастерские горели от магических аварий раз в сезон. К самим заведениям Сечи, где пьяный ходок мог разнести полтаверны за один вечер, и хозяин потом неделю собирал обломки за свой счёт.

Мальчишка придумал страховки для ходоков и считал это хорошей идеей. Он даже не подозревал, что держит в руках инструмент, способный пересобрать всю экономику Империи.

Роза отложила бумаги и откинулась в кресле, позволяя мыслям выстроиться в привычную цепочку. Камин догорал, бросая на стены рыжие блики, и серебряная маска ловила их здоровой половиной, превращая в мелкие искры. За окном Сечь шумела вечерней жизнью, а по стеклу уже ползли первые капли — дождь, который копился весь день в набухшем небе, наконец добрался до города.

Артём Морн. С каждой неделей этот мальчишка удивлял её всё сильнее, и Роза давно перестала делать вид, что это не так.

Карина вернулась с арены два часа назад и рассказала всё: как он стоял один против троих, как его ломали и жгли, как он поднимался снова и снова, пока противники не начали уставать от того, что он отказывался падать.

Мальчишка дрался так, будто ему нечего было терять, и при этом умудрялся строить торговое дело в городе, где чужаков обычно пережёвывали и выплёвывали за первую неделю. А теперь ещё и финансовую систему изобретал между делами, походя, будто это было чем-то вроде утренней разминки.

Перспективный. По-настоящему перспективный, из тех, кого рождается один на поколение, и рядом с которыми нужно находиться, потому что такие люди меняют мир вокруг себя, хотят они того или нет.

Жаль только, что он совершенно неуправляем, и это Роза поняла ещё на их первой встрече, когда он снял с неё маску и посмотрел так, будто видел её насквозь. Она тогда разложила перед ним все свои козыри, выстроила идеальную ловушку из общей боли и общего врага, и мальчишка проглотил наживку ровно настолько, насколько сам захотел. Ни на волос больше. Он играл в её игру по своим правилам, и самое паршивое заключалось в том, что он это делал осознанно и казалось, что даже с удовольствием.

Впрочем, игра ещё не закончилась. У неё было время, терпение и долгие годы опыта в обращении с мужчинами, которые думали, что контролируют ситуацию. Рано или поздно он подставится, потому что все подставляются, даже самые умные, особенно когда речь заходит о вещах, которые нельзя просчитать.

Роза потянулась к бокалу с вином, и в этот момент воздух в комнате изменился.

Рука замерла на полпути. Вино плеснуло о стенки бокала от мелкой дрожи, которая прошла по столу, хотя снаружи не было ни ветра, ни грома, ничего, что могло бы вызвать эту дрожь. Но Розе не нужно было искать причину, потому что она её уже чувствовала, и от этого ощущения всё тело разом покрылось холодным потом.