Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 7)

Я закрыл глаза и приготовился к боли, которая сожжёт меня изнутри, но… вместо удара пришла волна жара, от которой затрещали волосы на висках, глухой рёв, в котором смешались боль и ярость, и запах палёной шерсти.

Я открыл глаза.

Передо мной стояла бурая стена, широкая, покрытая дымящимся мехом. Потапыч закрыл меня собой, принял огненный шар на спину, и его шерсть всё ещё тлела.

Маша покачнулась в седле. На её мантии дымилась прожжённая дыра размером с кулак, и сквозь неё была видна слегка покрасневшая кожа. Маша медленно опустила взгляд, посмотрела на рану, потом подняла глаза на меня и сощурилась от боли.

— Ауч, — сказала она тихо. Потом повернулась к Потапычу и добавила, почти шёпотом: — Потапыч… этот дядя меня обидел.

Медведь зарычал. Тихо, утробно, из самого нутра, и этот рык был страшнее любого рёва, потому что так рычит зверь, который уже решил убить и просто выбирает, с кого начать.

Справа зашуршал песок. Сизый поднялся, отряхнулся и поковылял ко мне, перехватывая биту, которую каким-то чудом не выронил во время полёта. Перья торчали в разные стороны, на клюве запеклась кровь из ссадины, но глаза были ясные и серьёзные, и впервые за всё время, что я его знал, в них не было ни капли дурачества.

Он остановился рядом, посмотрел на меня снизу вверх, и я увидел, как дёрнулся его клюв, будто он хотел выдать что-то привычное, громкое и дурацкое, но передумал.

— Братан, — сказал он тихо. — Ты как?

Я не ответил сразу, потому что честный ответ звучал бы примерно как «держусь на зелье и упрямстве, и первое заканчивается быстрее второго». Маша подъехала на Потапыче ближе, и медведь остановился так осторожно, будто боялся задеть меня случайным движением.

— Мы ведь успели? — спросила она, и голос дрогнул на последнем слове

Я посмотрел на неё, на ожог у неё на плече, на Сизого с его битой и ободранным клювом, на Потапыча, чья спина всё ещё дымилась, и что-то сжалось в груди, горячее и незнакомое, не имеющее отношения ни к боли, ни к ярости.

— Успели, — прохрипел я. — Спасибо…

Одно слово. Короткое, простое, из тех, что говорят каждый день и не задумываются. Но Сизый моргнул и отвернулся, будто ему в глаз попал песок, а Маша сжала губы и кивнула, быстро и резко, чтобы не расплакаться.

Рёбра скрипели, бедро горело, левая рука всё ещё висела плетью. Я понятия не имел, на чём держусь, потому что тело давно исчерпало все разумные аргументы в пользу того, чтобы оставаться вертикальным. Но они пришли ко мне на помощь, и пока они стоят рядом, у меня нет права сдаться.

Я нащупал за пазухой последнюю склянку, вырвал пробку зубами и влил в себя горечь одним глотком. Тело дёрнулось, мир на мгновение поплыл, а потом боль отступила ровно настолько, чтобы хватило ещё на несколько минут схватки.

Сизый перехватил биту поудобнее и встал справа. Потапыч глухо заворчал и шагнул влево, закрывая фланг, а Маша на его спине выпрямилась и положила ладонь медведю на загривок.

Я перехватил меч правой рукой, сплюнул кровь на песок и посмотрел на своих противников.

— Ну что, потанцуем, ублюдки?

Глава 3

Когда замолкает толпа

— ЭТО НЕЧЕСТНО!

Голос Коля прорезал арену, и пять тысяч человек, которые секунду назад орали от восторга, притихли, потому что истерика одного из участников — это всегда зрелище не хуже самого боя.

Коль стоял на коленях, кровь из разбитого носа стекала по подбородку и капала на песок, но это его не остановило. Он ткнул пальцем в мою сторону, потом в Машу на Потапыче, потом в Сизого, который всё ещё отряхивал перья от песка, и голос его набирал обороты с каждым словом.

— Этот урод вышел один! Сам вышел без команды, по своей воле! Все видели! А теперь, значит, когда запахло жареным, его дружки вышибают ворота и врываются посреди честного боя⁈ Это что за балаган⁈ С каких пор в Сечи можно менять правила на ходу⁈

На трибунах зашумели, и шум этот был нехорошим, рваным, как перед дракой в кабаке, когда все уже знают, что сейчас полетят кружки, но ещё не решили, в кого именно.

Те, кто ставил на команду Коля, повскакивали с мест и орали громче всех, потому что вломившийся на арену медведь в их расчёты как-то не вписывался, и деньги, которые минуту назад казались уже выигранными, вдруг повисли в воздухе.

Толстяк в засаленной жилетке, тот самый, что в начале боя вопил про свои пять золотых, побагровел так, что я всерьёз забеспокоился за его сердце, схватил соседа за грудки и заорал, что это жульничество и что он требует вернуть ставку. Сосед, тощий тип с бегающими глазами, попытался вырваться, не смог и в ответ заехал толстяку локтем в бок, после чего оба покатились по лавке, а сидевшие рядом зрители торопливо раздвинулись, освобождая им место.

Тремя рядами выше двое мужиков в рабочих куртках уже стояли друг напротив друга, и один из них тыкал пальцем второму в грудь, доказывая, что медведь не считается за бойца, а считается за оружие, и значит, ставки в силе. Второй был категорически не согласен и подкреплял свою позицию тем, что всё туже закатывал рукава.

Остальные зрители, из тех, что ставили на меня или не ставили вовсе, считали, что парень, который привёл на студенческий поединок двух взрослых наёмников, не имеет никакого права жаловаться на чужих союзников, и эта часть арены была заметно громче и заметно веселее.

— Заткнись и утри сопли, бритый! — крикнул кто-то с верхних рядов, и по трибунам прокатился хохот.

— Верните деньги! — взвыл толстяк, которого к этому моменту уже оттащили от тощего соседа, но сдаваться он не собирался. — Это мошенничество! Я буду жаловаться в гильдию!

— В какую гильдию, дурень⁈ В гильдию нытиков⁈

— Да пусть дерутся уже! — рявкнула какая-то женщина с левого сектора, перекрыв голосом половину арены. — Хватит болтать!

— Морн! Морн! Морн! — начали скандировать левые трибуны, и правые немедленно попытались их перекричать, но не слаженно, а каждый своё, так что получилась каша из имён, ругани и требований вернуть ставки.

Кто-то швырнул в скандирующих огрызком яблока, огрызок попал не в того, и «не в того» это не устроило. Так что через секунду на правой трибуне уже катались двое, а ещё трое пытались их растащить, но как-то неубедительно, потому что один из растаскивающих между делом сам отвесил кому-то затрещину.

Арена стремительно превращалась в балаган. Показалось, что ещё секунд десять и поединок на песке рисковал стать наименее интересной дракой из всех, что сейчас происходили на этой площадке.

Но тут из центра арены раздался удар. Магически усиленный звук прокатился волной, от которой завибрировали лавки и зазвенело в зубах. Драки на трибунах захлебнулись на полудвижении, потому что тело среагировало раньше головы — замри, не шевелись, может быть, пронесёт.

Бестужев стоял в центре арены, опираясь на трость, будто был там всегда. Двое в рабочих куртках, которые секунду назад примерялись друг другу в челюсти, одновременно сели и уставились перед собой с видом людей, внезапно потерявших интерес к спору. Толстяк в засаленной жилетке медленно опустился обратно на лавку, так и не закрыв рот. Даже тот, который забрался на перила с рубахой вместо флага, тихо слез и сделал вид, что просто разминал ноги.

Старик оглядывал арену так, будто пришёл в театр на посредственную комедию, а получил нечто настолько абсурдное, что даже не знал, с какой эмоции начать. Его взгляд прошёлся по мне, по Колю на коленях, по медведю, чья спина всё ещё дымилась, по Сизому, который замер с битой в одной руке и пучком собственных перьев в другой, и наконец остановился на том месте, где раньше была дверь.

Одна створка торчала из песка, вторая лежала плашмя в десяти шагах от входа, а рядом переминался Потапыч, которого сломанные двери совершенно не волновали.

— Как занятно… — протянул директор. В наступившей тишине это слово разнеслось до последнего ряда, потому что когда Бестужев говорил «занятно», это могло означать что угодно, от «я впечатлён» до «кто-то пожалеет, что родился».

Коль открыл рот, чтобы продолжить жаловаться, но Бестужев поднял трость на пару сантиметров от земли и чуть качнул ею в его сторону. Этого хватило, чтобы бритый захлопнулся так быстро, будто ему заткнули рот невидимой пробкой. Инстинкт самосохранения у парня всё-таки работал, пусть и с перебоями.

— Господин Коль, — Бестужев повернулся к нему. — Если мне не изменяет память, формат поединка был утверждён как три на три. Вы привели троих. Господин Морн имел право привести троих. Нигде в правилах не сказано, что все участники обязаны находиться на арене с первой секунды боя.

Он выдержал паузу, такую идеальную по длительности, что я мог бы засечь её секундомером. Трибуны не дышали, Коль не дышал, даже Потапыч, кажется, перестал дымиться.

— Давай, дед, ну… — Сизый, разумеется, не выдержал первым. Он бормотал себе под нос, но достаточно громко, чтобы ближние ряды слышали каждое слово. — У меня тут братан кровью истекает, а он паузы драматические выдерживает…

Кто-то на ближних рядах хмыкнул, женщина с левого сектора фыркнула, а Бестужев, не оборачиваясь, чуть дёрнул уголком губ, и я не мог понять, раздражение это или усмешка, потому что у старика и то и другое выглядело одинаково.

— Таким образом, — продолжил он, — вход союзников господина Морна на арену не является нарушением. Разве что…