Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 29)

В комнате стало тихо, и даже пар под потолком, казалось, завис на месте. Марек смотрел на Сизого, и на его лице медленно проступало осознание, что эта пернатая катастрофа ходила по городу с меткой смерти и умудрилась этого не заметить.

— Чё? — спросил настороженно голубь. — Чё вы на меня так смотрите? Чё я опять не так сделал?

— Это метка смерти, Сизый, — сказал я. — Красный череп на чёрном фоне. В Сечи это означает кровную месть. Тебе прислали обещание убить.

То, что произошло дальше, заслуживало отдельного места в учебнике по человеческой, ну или птичьей, психологии. Потому что Сизый за следующие тридцать секунд прошёл все пять стадий принятия неизбежного.

Первым наступило отрицание. Сизый моргнул, потом ещё раз, потом замотал головой так, что с перьев полетели капли.

— Не-не-не, братан, ты чего-то путаешь. Это ж просто тряпка, может это реклама какая-нибудь, лавка с сувенирами, черепа там всякие, кружки, я такие на рынке видел, по медяку штука…

Отрицание продержалось секунд пять и уступило место торгу. Глаза забегали, хохолок нервно дёрнулся.

— Ну или… братан, может он не меня имел в виду? Может это Потапычу? Потапыч же тоже дрался, он здоровый, страшный, может пацан просто перепутал, ну бывает, ну он же маленький, может он не разобрал кому нести… может животных перепутал? Дети же тупые, могут реально голубя с медведем не различить!

Торг не помог, поэтому за ней пришла депрессия. Перья обвисли разом, будто из них выпустили воздух, плечи опустились, и Сизый тихо, почти жалобно выдохнул:

— Блин… ну как так-то… я же ещё так молод…

Я уже подумал, что Сизый каким-то чудом проскочил стадию гнева и вот-вот дойдёт до принятия, но оказалось, что он её не проскочил, а всего лишь потихоньку разгорался. Потому что откуда-то из глубины его птичьей души поднялась волна такого праведного, всепоглощающего бешенства, что он смог удивить даже меня.

— Братан! Нет, ну он серьёзно⁈ Метку смерти⁈ Мне⁈ Сизому⁈ За что⁈ За то, что я на арене дрался⁈ На которую, между прочим, вышел по-честному, по правилам, биту в руки и вперёд⁈ И полгорода мою фамилию скандировало, если кто забыл! А теперь какой-то родственничек шлёт мне метку за то, что его братишка получил по заслугам⁈ Это вообще как⁈ Это где такое видано⁈ Так теперь что, вообще драться нельзя⁈ Каждый раз думай, а вдруг у него братик обидчивый⁈ Тогда давайте арену закроем нахрен, пусть все сидят по домам и в ладушки играют! — он задохнулся от возмущения, хватанул воздух клювом и добавил с такой обидой в голосе, будто это было хуже самой метки: — И даже не лично вручил, а через какого-то сопливого пацана! А я, между прочим, герой арены! Где уважение⁈

Я позволил ему выпустить пар, потому что Сизый, которому не дали проораться — это бомба замедленного действия.

— Выговорился? — спросил я, когда голубь замолк, тяжело дыша и ощетинившись так, что напоминал серый колючий шар с клювом.

— Нет! — он рубанул воздух когтистой лапой. — Не выговорился! И не собираюсь! Знаешь что, братан, хватит разговоров, я сейчас пойду и сам с ним разберусь!

Он метнулся в угол, где у стены стояла его бита, схватил её и развернулся к двери с таким видом, будто собирался в одиночку штурмовать целый город.

— Сизый, положи оружие…

— Братан, я просто поговорю с ним! По-мужски! Объясню ситуацию!

— Положи. Биту. На место.

Он замер с битой наперевес, и по его лицу было видно, как героический порыв борется с пониманием, что тон у меня сейчас такой, какой бывает, когда я не шучу. Секунд пять они боролись, потом бита медленно, неохотно опустилась, и Сизый прислонил её обратно к стене с видом существа, у которого отобрали последнюю радость в жизни.

— Этот Туров не пьяный дебошир из Нижнего Города и не студент-переросток, которого можно поставить на место парой подзатыльников. Человек держал собственную ватагу, затем уехал в столицу, а затем устроился на серьезную должность. Такие люди не шлют метки просто так, и лезть к нему напролом будет не геройством, а самоубийством. Я знаю твой характер, Сизый, и прекрасно представляю, что тебе сейчас хочется выбежать на улицу и махать этой битой направо и налево. Но ты этого не сделаешь. Никаких вылазок в город, никаких прогулок без моего ведома. Ты сидишь в Академии и не высовываешь клюв за ворота. И это не просьба, а приказ. Тебе ясно?

Сизый посмотрел на меня, и я с удивлением обнаружил, что за всем этим комком эмоциональности прячется вполне работающий мозг. Пернатый хаос наконец осознал, что мир вокруг него стал чуточку опаснее, чем полчаса назад.

— Ладно, братан, — сказал он тихо. — Я тебя понял…

Я перевёл взгляд на Данилу.

— Продолжай собирать информацию, но аккуратно. Не спрашивай про Турова напрямую, не произноси его имя. Слушай, что говорят другие, запоминай, кто нервничает при его упоминании. Мне нужна картина: где он бывает, с кем виделся, что делал с момента приезда.

Данила кивнул.

— Марек, — я повернулся к капитану. — Мне нужно знать, чем Туров жил, когда был в Сечи. С кем дружил, с кем враждовал, кому дорогу переходил. Люди так просто не уезжают из города, где у них всё налажено, значит что-то случилось, и кто-то об этом помнит. Поговори со старыми ходоками, с теми, кто здесь давно. Мне нужны расклады.

— Понял, наследник.

Я помолчал, перебирая варианты. Степан и его ходоки знали Сечь, но Туров ушёл отсюда восемь лет назад, а память ходоков коротка на тех, кого нет рядом. Комендант не станет разговаривать — его контора предпочитала делать вид, что проблем не существует, и по-своему это была разумная стратегия для человека, управляющего городом на краю Мёртвых земель. Руководство Академии тем более бесполезно.

Оставалась Роза.

Женщина, которая двенадцать лет просидела в этом городе, собирая информацию о каждом, кто хоть чем-то выделялся из толпы. Если Туров когда-то держал ватагу и пользовался таким авторитетом, она не могла о нём не знать. И если она знала, то возникал интересный вопрос: почему не предупредила? Целью Турова был Сизый, моя химера, мой боец, а Роза и пальцем не пошевелила, чтобы меня об этом известить. Значит, играла свою партию, как обычно, и ждала, пока я приду сам.

Ну что ж, не будем разочаровывать даму. Мы в конце концов партнёры, а партнёры должны разговаривать, даже если один из них предпочитает разговаривать только тогда, когда ему это выгодно.

— Данила, Марек, займитесь тем, о чём говорили. — Я посмотрел на Сизого. — А ты сидишь здесь и ждёшь меня. Никуда не выходишь, ни с кем не разговариваешь, и если я вернусь и узнаю, что ты высунул клюв за дверь этой комнаты, я лично надаю тебе подзатыльников. Ну а мне нужно поговорить с хозяйкой этого заведения…

Спустя десять минут мы сидели в креслах напротив камина, в котором лениво догорали поленья. Сегодня Роза была другой. Ни тебе продуманных мизансцен, ни Карины с чаем и халатиком, в котором ткани было меньше, чем намёков, ни самой Розы в привычном амплуа женщины, которая всегда знает на два хода вперёд. Она просто сидела, закинув ногу на ногу, крутила бокал за ножку и молча смотрела в камин.

Дар рисовал привычную картину, но с поправками: контроль просел до шестидесяти процентов, хотя обычно Роза держала его под девяносто. Тревога поднялась до двадцати пяти. Оставшееся размазалось между расчётом и чем-то личным, во что я лезть не собирался.

Я отпил вина, выдержал паузу и начал издалека.

— У меня к тебе вопрос, Роза. Ты знала, что Кондрат Туров в городе?

Она не вздрогнула, не удивилась, даже бокал не перестала крутить. Разве что посмотрела на меня с лёгкой досадой.

— Быстро ты… — сказала она. — Я думала, что ты придёшь как минимум через день.

— То есть знала.

— Артём, в моём заведении моют задницы половине Сечи. Я узнаю о новых людях в городе раньше, чем они успевают снять сапоги на постоялом дворе.

— И не сочла нужным меня предупредить?

Роза повернула бокал, разглядывая вино на свет.

— Сперва я хотела разобраться в ситуации. Понять, зачем он здесь, чего хочет. Бежать к тебе с непроверенными слухами было бы… непрофессионально.

Дар показывал, что Роза говорила полуправду. Думаю, она действительно хотела разобраться, но при этом выжидала, просчитывала, прикидывала, как этот новый расклад можно использовать. Впрочем, от неё я другого и не ждал.

— Расскажи мне о нём, — сказал я. — Всё, что знаешь.

Она помолчала, отпила глоток и заговорила.

— Кондрат Туров пришёл в Сечь лет двадцать пять назад. Мальчишка, четырнадцать лет, с младшим братом на руках. Фролу тогда было шесть. Родители то ли погибли, то ли бросили, никто точно не знал, а Кондрат не рассказывал. Для него существовал только Фрол, а всё остальное было декорацией. Начал добытчиком, таскал из Мёртвых земель всё, что мог унести. К шестнадцати стал ходоком, к восемнадцати собрал собственную ватагу. К двадцати ходил дальше большинства и всегда возвращался. Молчаливый, жёсткий, со своим кодексом: своих не трогать, чужих не жалеть, слово держать до смерти.

— Ранг?

— Печать видели до плеча, но Кондрат не из тех, кто раскрывает свои козыри. Думаю, А, но ранг тут не главное. Кондрат Туров из той породы людей, которые опасны не силой дара, а тем, что у них внутри. Невероятно умелый, невероятно терпеливый и совершенно безжалостный, когда дело доходит до драки.