Сергей Орлов – Ты уже была здесь (страница 5)
Его спросили, во сколько он пришёл. Около двух. Зачем. Привёз яблоки, хотел посмотреть, не течёт ли кран. Вера действительно жаловалась ему на кран неделю назад. Пользовался ли своим ключом. Да. Был ли кто-то в квартире. Нет. Какие вещи трогал. Пакет поставил, выпил воды, переставил стул, чтобы дотянуться до светильника над раковиной: контакт барахлил. Кран не разобрал, потому что забыл нужный ключ в гараже.
— Свет оставили?
— Мог оставить.
— В тумбу под раковиной заглядывали?
— Да.
— Телефон видели?
— Нет.
— Дверь, когда уходили, закрыли?
— Конечно.
Он отвечал с той же деловитостью, с какой раньше объяснял покупателям состояние подержанных машин. Вера в детстве любила слушать эти разговоры: отец мог назвать десяток недостатков и убедить человека, что именно поэтому машине можно доверять. Он ничего не скрывает. Значит, скрывать нечего.
В прихожей снова послышались голоса. Приехавший мужчина в штатском попросил освободить проход. Второй, с сумкой, начал осматривать дверь. Вера отошла к холодильнику.
Отец воспользовался тем, что остальные отвернулись.
— Зачем ты начала про куртку?
Вопрос был едва слышен.
— Потому что на стуле записка.
— Это не ответ.
— А какой тебе нужен?
Он сжал ворот куртки.
— То, что ты видела на лестнице, и то, в чём она ушла потом, — не одно и то же.
— Она не возвращалась.
— Ты не могла следить за дверью весь вечер.
Девять лет назад он сказал ей почти то же самое. Она стояла в прихожей старой квартиры, держала чашку с водой и пыталась объяснить, почему уверена насчёт серой куртки. Отец кивнул и спросил, не приходилось ли ей когда-нибудь переодеваться перед выходом. Конечно, приходилось. Значит, всё понятно.
И Вера согласилась. Не с тем, что Нина переоделась. С тем, что у неё самой недостаточно права утверждать.
— Откуда ты знаешь, в чём она ушла потом?
Он разжал руки.
— Я не знаю. Никто не знает.
Мужчина в штатском подошёл к ним и представился: Киреев. Имени Вера не расслышала. Он попросил отца подождать в комнате, а Веру — остаться.
— Это мой дом, — сказал отец.
— Мой, — поправила Вера.
Он посмотрел на неё с обидой, и она привычно захотела смягчить сказанное. Но Киреев уже указал на дверь комнаты, не оставив времени для отступления.
Когда отец ушёл, кухня стала шире.
— Вы сказали, что описание одежды было неправильным, — произнёс Киреев. — Давайте без выводов. Что именно вы видели?
— Сестру на лестнице. В серой куртке. Шестнадцатого ноября, девять лет назад.
— Время помните?
— Около семи. После семи. Точно не скажу.
— Почему в описании появилась синяя?
Вера посмотрела на дверь комнаты.
Киреев не повторил вопрос. У него был такой вид, будто он не собирался уезжать ни через минуту, ни через десять. Отсутствие спешки казалось заботой, хотя могло быть всего лишь способом разговаривать.
— Я сказала сначала отцу. Он не согласился. Сказал, что я ошиблась. На следующий день я назвала синюю.
— Сами или вас просили так сказать?
— Сказала сама.
— Вы помните, что понимали тогда?
— Что это неправда.
Он записал ответ.
Это было легче, чем она ожидала. И тяжелее: никакого грома, никакой перемены в его лице. Девять лет её жизни превратились в несколько слов, которые чужой человек занёс в блокнот.
— Вам тогда сколько было?
— Двадцать девять.
— Сестре?
— Двадцать один.
— Она часто уходила и не предупреждала?
— Да. Она училась и работала. Мы жили вместе, но не отчитывались.
— Где работала?
— В частном центре ухода. Администратором. «Тихий берег». На старой дороге за посёлком.
— После исчезновения связывались с её работой?
— Конечно. Она уволилась. Там сказали, за три дня до этого.
— Вы знали, что уволилась?
— Нет.
Киреев посмотрел на листок, который человек с сумкой уже фотографировал.
— Какие ещё обстоятельства вы не сообщили тогда?
Вера ощутила, что кухня наклоняется. Она взялась за край столешницы.
— Сообщение.
— От сестры?
— За несколько часов до ухода.
— Что в нём было?
— «Если спросит, я у тебя».