Сергей Огольцов – Шедевр своими руками (страница 8)
Ивана осыпало теми комьями, и он вскочил, и побежал вперёд, налегке, без вещмешка, с одной только винтовкой…
Ивана нигде никак не зацепило, но с виду, – он хуже всех в этой толпе сидящих, стонущих вокруг. Челюсть его отвешена, и взгляд остановлен, а нижние веки не выдержали этот застылый, словно навеки, взгляд и – опали…
… ах, Ваня, что ты натворил сегодня?… не знаю… где ж ты пропадал весь день-то?… не знаю…
. . .
Вот так же, без пилотки, пройдёт он через пару дней, в колонне из 240 000 военнопленных, через неосвобождённый Харьков. Выпавший, при их вступлении в город, мелкий снежок вскоре растаял, а тысячи всё шли и шли.
На тротуарах изредка попадались старушки с поджатыми губами, в уже было спрятанных на лето пальто. В одном месте, кинооператор в кожаном плаще жмурил глаз, приклонившись к треноге.
Конвоиров не было. Никто из пленников не попытался рвануть в побег. Шли вслед за мотоциклом с коляской в голове колонны. Куда?
Так и шли, одинаково всколыхивая одинаково обтрёпанные подола своих гимнастёрок, у многих – расстёгнуты на груди, нарушая требования устава. Без поясных ремней с бляхами пряжек, которые приказано было побросать на кучи ещё два дня назад…
Ты легко опознаешь Ивана, средь той плотной толпы на снимках в Интернете, по его коротко обритой голове без пилотки, и по тому, как угрюмо отвернул он свой взгляд от камеры.
Впрочем, пилотки там не слишком-то у всех, в отличие от хмурых черепов и наголо обритых взглядов, хотя, то есть, наоборот, наверное…
КПД #6: Постижение Живописания
Узость койки вынудила пару взмокших тел сплющено влипать друг в друга, поверх простыни с матрасом, отделяющих их вялую инертность от пружинно-зыбкой сетки, замершей в полной неподвижности, не шелохнётся даже, если сравнить её текущее состояние с недавним поведением, когда, дурея от своего бряк-скрип-стук-треска, она металась как оголтелая вакханка, переполняла им всю комнату (типовой проект «пенал в 2 проёма (дверь + окно)», 4,6 м х 2.5 м) на третьем этаже студенческой общаги (проектная ёмкость помещения: 4 души).
Область тесного соприкосновения двух кожных покровов – голых до откровенного нудизма – в обильной испарине (скользкой и, предположительно, обоюдно взаимной), препятствующей началу процесса постепенного формирования бесконечно тонкой корочки подсохшего пота, которая уже обволакивает, постепенно, наготу прочих, несоприкоснутых областей.
Койка (¼ всех инвентарных предметов данного наименования в окружающем пространстве) не слишком-то придвинута к стене, а решётка головной боковины (чьи крюки сидят не слишком плотно в раздолбанных пазах сочленения с уголком сетки покрытой матрасом) накренилась, совпадая с углом наклона Пизанской Башни, до полной параллельности, если бы та случайно стояла под окном.
Его плечо вытарчивает (пожалуй даже несколько далековато) за боковой край сетки, упруго прогибающейся под общим грузом пары тел и одного матраса, с прослойкой (между им и ими) из мелкой ряби, утрамбованной до состояния плотных складок в ткани измятой простыни.
Испытывая дискомфорт в плече, лишённом всяческой опоры, он всё же терпит, как истый джентльмен, не пря на даму, и не тесня ни йотой больше, чем необходимо во избежание падения на линоль «пенала», если его центр тяжести случайно высунется чересчур. Придётся рухнуть, ненароком, хоть и не с башни, но тоже неохота.
Левее койки, на низкой тумбочке под подоконником длинного окна, настольная лампа вздёрнула (до хруста в своей никелированной шее) жестяную пиалу рефлектора, и льёт слепящий поток света (как все те лампы, нацеленные, с изуверски инквизиторским палачеством, со стола следователя, – в глаза лицу под подозрением, чтобы оно раскаялось и раскололось, и подписало бы протокол с признанием… Колись, сука, не то хуже будет!)
Свет бьёт во вскинутую ладонь его руки, согнутой в локте, чтобы заякориться в матрас, – где-то промежду их сдвинуто-слипшейся пары тел.
Тень раскрытой ладони (обращённой, словно зеркальце, к его, чуть приподнятому подушкой, лицу) чётким контуром очертилась на плоскости стенных обоев.
Засаленные, старые, бумажные, не только не «моющиеся», но и несменяемые. Годами. Уже который президентский срок…
Светоносный предмет интерьера – эпохальное открытие физматовцев (с четвёртого этажа). Охренеть, как стимулирует. Пока что, кстати, не запатентовано.
Помимо вымогательства взять на себя преступное деяние, подобная подсветка подгонит вам пару подельников, теневых, и те, в разнуздано бесовской свистопляске театра теней (активных, но немых, тут и своего саунд трека – за глаза!) неудержимо скачут по обоям.
Рысь, ускоряясь, сменяется галопом!…
Назначение оживлённо мятущихся контурных вздрыгов – древнее некуда, как и у всех тех зеркал на потолке в спальнях Древнего Рима: вдохновить, простимулировать, подстегнуть.
Однако же при всем респекте к древним (заслужили! ещё когда аж, а уже знали толк!), античный ракурс в глубоком подсосе – не тянет он, блин, ни в манду, ни в Красну Армию. Если проводить сравнение. Размазали их физматовцы. По полной.
Хотя по совести, следует признать, что и в абстракто-аниме общаги не без досадных глюков и, в основном, опять-таки хромает ракурс, понуждая к верчению головой типа болельщика на чемпионате по пинг-понгу, за шариком… взгляд, на всём скаку, с её спины или титек, или что уж там в полном раже на форсаже: туда-сюда, к обоям – вспять, она – стена… Чересполосица, в общем…
Снижает монотонность акта? Тут, бесспорно – да. Но вместе с тем и напрягает. Шею. Когда крутишь…
Вот если б, скажем, сбоку снять на плёнку… Ну допустим… Хотя нет – тут уже катит плоская порнуха, а не досуг сибарита… Типа тупо смотришь клип, одна рука трудолюбиво дрочит, второй грызёшь попкорн или, там, семечки, но только не чипсы – от них брюхо растёт, ну их нах…
. . .
С усталым вздохом, он отбросил эту мысль, что, кстати, характерно для него.
По своей натуре, он – естествоиспытатель: пытливый, обстоятельный, но до сих пор не создал ни одной работающей модели для воплощения своих гипотез, идей, предположений…
Всё как-то проходит, минует, канет в Лету (нет, здесь нужно продлённо-настоящее время… «канует»?… «угребает на каноэ»?… хотя кого это, собственно, гребёт, скажи на милость?)
Поэтому он снова переключил внимание с настенно-теневого абриса на саму ладонь, в натуральном виде.
Всё верно, хироманты настаивают на обзоре левой – не так расплющена трудом, мозолей меньше и вообще…
Хотя, когда ты молотобоец или регулярно вкалываешь ломом, какая разница: солома или сено?
Об чём сталбыть? А! Хиромантия… Ну вот они, Венеркины бугры… линия жизни, длиннючая зараза, хоть об лёд бей… или она про здоровье? (он всегда их путает)… тут этот, как его? – Croix Mystique… постой-ка! а линия ума где? должно на перекур свалила… когда не думаешь, зачем ей напрягаться?… залог успешных достижений в разделении труда…
И тут он вспомнил:
– Слышь, Томк? Я вспомнил!
– Ммм… ну чё ты ещё вспомнил?
– Вспомнил, чё спросить хотел: сегодня какое? Двенадцатое?
Она чуть шевельнулась, чтобы очнуться из истомы:
– Ну…
– А завтра, выходит, пятница?
– Ну…
– Гра-аздец!..
– Кому?
– Кому-кому! Рыцарям тамплиерам, блин… со мною вместе!
– Чё ты мелешь?
– Тринадцатого в пятницу, зачёт у Граздецкого по Научной Типологии.
– А чё так рано? До сессии полмесяца почти.
– Я знаю? Едет он куда-то. Всё – граздец. Шатнусь по этажу, може у кого учебник есть, хотя бы цвет обложки посмотреть. Он, зараза, такой придира…
– Оно те нада?… Врёшь ты всё, свалить намылился, а у меня, кстати, сегодня комната свободна, сожительницы за «торбами» разъехались…
– Не, говорю ж – граздец.
Он начал продеваться в трусы, затем (с прискоком) в джинсы и в носки с туфлям. Натянул майку и свитерок.
– Да всё ты врёшь, мудила.
– Вот только дяде хамить не надо, да?…
– Вали уже, мудядя.
– Так – другое дело.
Он двинул к выходу, в который раз чистосердечно восхищаясь безошибочным выбором места для «пенальной» экспозиции.
Вся выставка состоит из единственного карандашного рисунка на крупноформатном (60 см х 80 см) листе ватмана, пришпиленного на внутреннюю поверхность двери.
Ню, разумеется. Просто рисунок, простым карандашом, но в стиле пронзительного реализма, а не какие-то там безответственные каракули Пикассо. Есть на что глянуть и – восхититься.
Женщина Бальзаковского возраста, с высокомерным снисхождением, демонстрирует реально зрелые формы и общую утомлённость прискучившей опупелостью раззяв, с отвисшей, у всех до одного, челюстью в слюнях.
Томка говорит, это подарок ей от студента киевской академии художеств или типа того.
А модели нынче недёшевы, тем более готовые сбросить антураж до последней нитки. Будущие Микели Анджелы из академической богемы сбрасываются – оплатить её сидячие демонстрации. Чей взнос больше – первым выбирает откуда ставить свой мольберт, и – по нисходящей… жмотам и неимущим достаются лопатки с ягодицами для тренировки рисовальных навыков. Сурово, но справедливо.
Да, но с чего это Томке обломился такой дорогой презент? Видно же, что рисовано из первого ряда. Или тоже подрабатывала там натурщицей? У будущего Врубеля не наскреблось башлей за её юную красу, и вынужден был расплатиться одной из ранних своих работ, когда тренировался на рухляди? Натурой за натуру, так сказать. Бартерный обмен или какой там терм у Научной Экономики?