Сергей Огольцов – Шедевр своими руками (страница 7)
Высококалорийные копчёности распределялись между «привилегированным» гражданами, что составляли большую половину из 2-с-чем-то-миллионов проживавших в городе (рабочая сила нужных специальностей, работники партактива, и т. п.).
Мне непривычно было осознать, что есть две категории «блокадников» – загодя обречённые на смерть и те, кому пришлось жить дальше, знать, но не помнить, – это выжившие, чья доля трагичнее судьбы цивильных Немцев, те знали о лагерях смерти, но не видели их воочию, а тут – улицы усеяны замороженными до весны трупами, а в городскую баню лучше не ходить, там почернелые скелеты трут свои обтянутые кожей кости.
«Дорога Жизни» не подвергалась ни обстрелам, ни бомбёжке, водители грузовиков без потерь доставляли грузы в объёме, определённом решениями руководства.
Братские могилы Пискарёвского Кладбища стучат в моё, на слишком долгий срок обманутое, сердце. И могилы остальных 200 тысяч умерших, уже после прорыва и снятия «блокады», потому что у организма есть особые границы, которые паёк из 50 граммов муки (=125 гр. Хлеба на день, а боьше ничего) переступает безвозвратно. Но к напрочь одураченным, околпаченным, оболваненным сердцам им, зелёным газонам Пискарёвки, не достучаться.
Почему потери Советских войск более, чем в два раза превосходили потери агрессора?
Из-за двойной нагрузки. Советский воин наступал под пулемёты противника, отступал под пулемёты «своего» СМЕРШа. Мне не известна точная цифра, но знаю что наверняка м-и-л-л-и-о-н-ы казнены палачами СМЕРШа, посечены пулемётами заградотрядов… 20 миллионов павших? Так это ж ещё повезло!
С недавних пор, когда вводили обратно моду на георгиевские ленточки Российской империи, стали поговаривать о предателях на уровне генштаба Красной армии. Да херня всё это: не предатели, а дилетанты в генеральских погонах, годные не выше кабинетной чехарды чиновных лизоблюдов, и на их, никем не купленных руках тоже кровь героического народа.
Дыр слишком много и отовсюду слишком тяжкий дух, как и из той, на 15 кв. километрах, где вчерашние мальчишки идут, схватившись за руки, на убой и кричат «ура!»
Анестезия обречённых…
И, покидая трибуну, с которой только что брызгал ядом гнусной, вражеской клеветы на всё, что дорого нам всем и свято до мозга костей, я прихожу в себя, отбрасываю транс пафосности, стряхиваю с ног котурны исступлённого оратора-в-пустоту, и хочу, чисто для протокола и честной бухгалтерии, отметить, что, да, до 30 000 военнослужащих Красной Армии всё же вырвались из теснотищи тех 15 кв. км, с отрезком грунтовой дороги между Фёдоровкой и Крутояркой. Им удалось-таки прорваться, на отдельных участках, там, где машины Германских пулемётов устали стучать – их и впрямь заклинило от столь безбожных перегрузок, а 75 000 полегли (из поминавшихся уже 280 000 трупов РККА с петлицами различных родов войск на гимнастёрках цвета хаки).
. . .
– С приехалом, Иван, занимай боевой пост.
Комвзвода растянулся на мягкой майской мураве по склону маленькой ложбинки. Порывистый ночной ветерок, понимающий и милосердный, веял не со стороны дороги с висящим над ней тошнотворным духом двудневной трупизны…
Луна, что уже переросла за четверть к полнолунию, часто застилась чернотой облаков, ползших безмолвно, по-пластунски, в небе… На запад.
Иван присел рядом, сторожко вглядываясь в окружающую ночь.
– Расслабься, тёзка, сегодня «гансы» в разведку не пойдут, и боевое охранение не снимут, чтобы атаковать средь ночи. «Язык» им тоже без надобности, мы для них так и так – на ладони. Ты кино «Чапаев» сколько раз смотрел?
– Три… а може четыре.
– Оно и видно. А сколько ты, Иван, за всю свою молодую жизнь баб переебал?
– Ну…– вполне обыденный вопрос заставил парня замяться: офицер же ж рядом…
– Ну, баранки гну, – передразнил его младший лейтенант. – Вот и я, Иван, – мало.
Комвзвода приподнялся на локте, и вдруг перешёл на жёсткие тона:
– А теперь скажи-ка мне, красноармеец Жилин, вещмешок твой ыгде?
– Ну так… товарищ младший лейтенант… ну мы как в атаку, а потом от пулемётов побёгли, а по нас артобстрел… а следом юнкерсы бомбить…
– Понятно с вами, красноармеец. Выходит – нету вещмешка, положенного, по уставу, быть неотлучно при бойце Рабоче-крестьянский Красной Армии, которая она же РККА.
– Ну ага… выходит… – с удручённой честностью, опустил голову Иван.
– Аац-тавить «ага»! И выходит НЗ: с пайком неприкасаемым, тоже потерял, пока туда-сюда драпал?
– Ага… Так точно, – кратко глянув туда, где угадывалось движение руки комвзвода, что назидательно похлопывала в темноте свой, командирский, по-уставному сохранённый вещмешок, Иван вздохнул виновато и огорчённо.
– А и ещё , вот что ты мне скажи, крестьянский боец Красной Армии: отчего это в РККА повсеместным погонялом для комвзводов стало «ванька», а? Не знаешь? Врёшь! Отлично всё тебе известно, что сроком жизни комвзводу отмерян один календарный месяц. Каковое решение статистикой утверждено, на пленарном заседании её статистических светил. Поскольку за промежуток в 30 дней никак не успевает человек до полного имени дорасти. Такие вот дела, тёзка.
– Так мужики говорили, вы – Николай.
– Ты мужиков-то слушай, они много чего знают, но не всё. После наступления с-под Москвы, я уже вон насколько месяцев, как эту детскую кликуху пережил. И стал я теперича полноправный «Иван» и тебе, Ваня, тёзка. Хули толку, что по паспорту Николай Александрович? В полковники уж всё равно не выйти, так взводным и отойду, но не «ванькой». Тут мы с тобою, Иван, тёзками останемся… как по батюшке?
– Александрович.
– Ну ты ж ёж твою перевернёшь! И тут совпали! А кой тебе годик, парниша Иван?
– Ну, это, 19, в августе.
– А вот тут-то ты и соврал, Иван: день рождения твой завтра случится. Запомни, и во всю оставшуюся жизнь отмечай чётко – 27-го мая.
– Ну вы скажите.
– Скажу, а и не только скажу, но и выпью. Где же кружка? Хотя чё эт я красноармейца спрашиваю, устав РККА не блюдущего?
Взводный послабил петлю лямок своего вещмешка, раскрыл и пошарил в нём.
Рука вернулась с алюминиевым отсветом кружки, за которой последовала булькнувшая звуком жидкости фляга, совсем тёмная. Ночь сгустилась вокруг, но предметы в ней различались какой-то неясной призрачностью своих объёмов.
Комвзвода поднял кружку повыше и, обернувшись к ней ухом, сосредоточенно отсчитывал «гульк! гульк!» исходившие через горлышко походного сосуда. На каком-то из гульков, он прекратил переливание и протянул, сколько влилось, соседу на траве.
– Давай. Иван.
– Ну так…
– А ты старшим не перечь, Иван, не перечь. Я ж не только по званию, я и годами повыше. 21 мне завтра с утра стукнет.
По тому, насколько горячо и крепко язык слипся со всех остальным, что есть во рту и в жевательных мышцах, Иван угадал, что жидкость – чистый спирт. Хотел было поперхнуться, но палящий огонь охватил гортань, отметая ненужности.
– Ну могёшь, – сказал Николай-Иван Александрович, заяснев улыбнутой фиксой белого булата, – ты закушуй, Ваня, закушуй. – Он шелестнул пакетом НЗ: вложить ржаной сухарь в ладонь собеседника.
Иван хрустко отгрызнул и стал выжидать, покуда в обожжённый рот стекётся сколько-нить слюны, чтобы размякло. Сквозь слёзы в поднятых кверху глазах, он увидал как половинная луна прорвалась из-за облака.
Комвзвода, без подсчётов, вывернул в кружку всё, что оставалось. Заглянул сверху:
– Глаз – алмаз! В дополнение к абсолютному слуху! О, боги! Какой артист пропадает! – И выпил залпом.
Спирт успел уже развязать язык Ивана:
– Щурин говорил, у вас родители «бывшие»…
– А ты Щурина меньше слушай – родителей бывших не бывает, их ни выбрать нельзя, ни избавиться, тут даже 58-я не в помощь.
– Мужики говорят, при Щурине говорить нельзя.
– А ты, Иван, мужиков слушай, они навуходоносоров нутром чуют. Ну это на потом, а теперь давай отбой делать.
– Щурин придёт сменять же.
– Не боись, не придёт, знает, что утром, под трибунал его отдавать некому. Спи давай, Иван, у нас на завтра децимация наоборот назначена.
– А эт как бы чё, а?
– Децимация – это когда из каждых десятерых, одного – в расход, а децимация наоборот – эт когда я уж не знаю, как и сказать по-лю́дски…
. . .
Утром Ивана разбудил грохот артобстрела. Похмелья – ни на грамм. Он вскочил, и долговязо побежал вслед за Романовым.
Что потом было, что шло за чем, он не знает – аж до самого вечера, когда уже сидел на земле, в толпе военнопленных, без винтовки и без своей пилотки, которую тоже потерял в ходе дня.
От ихнего полка остались только он и Щурин, но тот не потерял пилотку, хоть и был ранен – осколок срезал ремешок часов, котлы Крынченко, на левой кисти, до крови, но кость и сухожилия не повредил. Ещё с утра. В 7:30.
А комвзвода не убило, он – вознёсся, когда схлынула волна хенкелей, которые проутюжили вдоль переднего края без разбору, сверху не получается распознать вчерашних покойников от тех, кто пока что живы.
В небе затихало гудение ушедших за грузом следующей ходки, и – комзвод встал. Во весь рост. Вскинул над своей головой в пилотке наган на ремешке, и скомандовал всему полку, где из офицеров остался только он:
– Вперёд!
Он не крикнул «За Родину!», не крикнул «За Сталина!», он крикнул «Вперёд!» и – вознёсся высоким взрывом 150-миллиметрового, а в опавших затем комьях земли от него не было ни клочка. Ни от него, ни от нагана. Значит – вознёсся.