Сергей Огольцов – Шедевр своими руками (страница 3)
Однако в общественном поведении, подтверждений мнению он не предоставил, за исключением подчёркнуто неукоснительного пользования одной лишь «мовой». В своей повседневной жизни, как на бытовом, так и преподавательском уровне, он говорил исключительно Украинским языком.
Впрочем, отдача предпочтений «рiдной мове» не повлечёт даже и административной ответственности. Ну, нет статьи за это, не предусмотрено Уголовным Кодексом УкрССР.
Вот он и жил себе спокойно, преподавал какую-то из грамматик Английского, и ещё какую-то теоретическую херню, будущим учителям Английского, невзирая на глухие слухи, просочившиеся сквозь сталь стенок сейфа в кабинете органов. Город-то маленький…
. . .
Да, он чем угодно готов поклясться, что по прибытии в Киев (4 часа езды электричкой), он, ещё на Пригородном вокзале столицы, незамедлительно становился объектом слежки для группы людей в штатском, которые передавали его друг другу – «вели», то есть – на протяжении его передвижений средствами общественного городского транспорта.
Их выдавала шаблонная чрезмерность безразличия на лице, краткие пустые взгляды (оперативный инструктаж требовал не выказывать заинтересованности), – все эти совпадения усугублялись абсолютным отсутствием наплывов мыслей «про своё», хотя бы изредка, которых не подделать людям при исполнении. Нет, в задумчивость они не впадали – служба есть служба.
Маститый Борис Тэн и «сочувствующие» идее украинизации Украины, в редакциях республиканских книгоиздательств, кивали с полным пониманием, прицокивали языком, когда гость из провинции делился своими наблюдениями его «свежим оком» трамвайно-троллейбусных реалий столичной жизни…
Но даже им, видавшим виды, недоставало информированности о всех уловках органов госбезопасности, чтоб выдвинуть хоть мало-мальски логичную гипотезу для объяснения причин подмены его портфеля сотрудниками КГБ, когда он ехал в общем вагоне подземного метро.
Объёмистый портфель коричнево-искусственной кожи с вяло ввалившимися боками. Он ухватил его из-под своего сиденья и сошёл на нужной ему станции. Не сразу даже и заметил, что портфель-то подменён, уж до того похожи.
Ну а когда Дмитро Иваныч осознал, что вес не тот, и открыл проверить, в портфеле оказалась рабочая спецовка, скрученная шохом-мохом. Иди и думай – что подумать. Синяя рабочая спецовка, вернее даже комбинезон. Достаточно несвежий. Специфически чекистское чувство юмора…
. . .
В целом, жизнь, можно сказать, удалась, если чересчур не вдумываться… И сбросить со счетов досадные моменты вроде тех, когда Антонина Васильна забывает хлеб купить.
Впрочем, тоже полезно для тонуса – Старший преподаватель хотя ещё и ого-го, но далеко уже не мальчик, разминка не помешает…
Антонина Васильна… Как правильно подметил Российский классик, «подруга дней моих суровых…», ну и так далее, по тексту.
Подруга со студенческой скамьи… они женились почти сразу после получения дипломов. Неделю спустя.
Ах, Тонечка – Длинная Коса… самая стройная девушка на курсе… Тонюсенька…
Всю жизнь преподавала в школе мову и литературу, а дома читала Марину Цветаеву, всевозможных годов издания.
– Антонина Васильна, у тебя дома уже целый склад этой Цветаевой, эту-то зачем купила? Они ж дублируют друг друга. Стереотипные.
– Ты ничего не понимаешь, Дмитро…
Как будто есть что понимать, – новое платьице старой, но любимой кукле.
Однако борщи готовит неоспоримо Украинские.
С каких же это пор он начал величать её по имени-отчеству? Ну, это ещё дети рядом жили… Да, точно… Сперва в шутку, теперь просто само – и только так, а не иначе – выскакивает. На автомате.
А и на что тут удивляться? – от косы осталась только стрижка волнистых волос, ослепительно белой седины, вокруг лица в сухих морщинах.
Пенсионерка Антонина Васильна знает Марину, Российского поэта, назубок, но всё равно порой ещё полистывает… Причём, из самых давних годов издания.
Но стройность всё так же при ней. Тонюсенька…
. . .
Вот так, с достоинством и без суеты, с приличествующей Старшему преподавателю Кафедры Английского языка Государственного ордена Трудового Красного Знамени педагогического института имени (нет, придётся всё ж таки перевести дух)…
Да, с размеренной неторопливостью, не углубляясь в медитации на ту или иную из каких-либо особо протяжённых тем, Дмитро Иваныч снизошёл до квадратиков керамической плитки пола, на площадке между своим и четвёртым этажами.
Снизу близились притопы поспешливых шагов, явно впопыхах, а вскоре различились и звуки протяжных отсапываний. Через нос…
КПД #2: Звучание Отчаяния
На выходе из подъезда через дверь, распахнутую с невесть каких времён, да так и застрявшую безвозвратно в общем дворе пятиэтажки, – пришлось крепко-накрепко зажмуриться от солнца, висячего как раз над головой.
Каждый глаз жмурился немножечко по-разному: который левый – совсем очень сильно, ну, а правый не уж плотно, и из-за этого её лицо, наверное, всем встречным должно было казаться заносчивым и храбрым.
А может, это только ей казалось, самой про себя, изнутри. Тем более что никакие встречные в их дворе почти что не попадаются…
Инна замерла на полминутки, лицом к лицу пышущего жаром солнца середины лета, которое длилось уже без конца и края, но ему всё ещё оставалось столько же до сентября.
По размягчённому жарой асфальту, она перешла поперёк дорожки, в тень напротив подъезда, под рослые деревья вишен, и медленно миновала там дощатый бортик квадратной песочницы.
Внутри, вокруг осевшей горки мелкого песка, ползали коленками мальчиши-малыши, и толкали свои малышовские машинки по россыпи песчаного бездорожья:
– Зззввв! Вввзззз! Би-бип! Ухади с далоги!
– Сам ухади! Дырр! Др-дырр!
Машинки стукают, бодаются, своим жестяным носом во встречный нос; на волосах неуступчивых водителей подрагивают, вспыхивая и угасая, пятнышки солнца, а те ссыпаются в песочницу, тут и там, когда случайный ветерок взъерошит листья на верхушках вишен.
Но наконец, кому-то стало жалко свою машинку, он разворачивается и взызыкает в объезд песчаного холма, за которым совсем уж карапузы, в одних лишь трусиках и белых панамках с пуговками, старательно загружают свои ведёрки тощими щепотками песка – сколько получится донести в неуклюжем совочке, – и тут же вытряхивают песчаную струйку за борт песочницы, держа пластмассовое ведёрко кверху дном.
Две чьих-то мамы болтают за столом пенсионеров, которые выйдут уже вечером со своими шашками и домино…
А больше никого и нету на весь двор, но не в песочке же играться третьекласснице.
Ещё через несколько замедленных шагов, не выходя под бельевые верёвки, натянутые к железному столбу, по центру, как будто спицы велосипедного колеса (но только когда они совсем пустые и, как сегодня, на них ни одной стирки), она остановилась потрогать шершаво-плотную кору дерева, потому что дальше опять жарило солнце середины дня из середины лета…
Сегодня папа уже приезжал на обед. Он подогрел борщ на газовой плите, и они пообедали за кухонным столом, потому что мама ещё с утра ушла в институт, на свою работу. А стол на кухне хоть и маленький, зато как раз на двоих.
Борщ очень вкусный – папа всегда кладёт в тарелку целую ложку сметаны, с горкой. Но просто он иногда сердитый, как вот сегодня.
Поэтому он молчал всё время, пока не крикнул, что, ну, сколько ж уже можно ей болтать ногами, скоро совсем сломает пяткой табурет, всё стукает и стукает! И лучше бы уж допивала свой компот.
Мама его сварила из базарных вишен, а папа налил по чашкам, из белой кастрюли в холодильнике, ещё когда только ставил борщ греться.
Потом Инна на минутку зашла в туалет, а когда вышла, папа уже уехал обратно на работу.
Вот и оставалось только пойти во двор…
. . .
Стоя возле дерева, она всё так и не снимала руку, положенную на тёмную шершавость. Кора слегка щекотала ей ладошку, вверх-вниз, пока не пришла Инга из первого подъезда.
Конечно же, как всегда, вокруг её головы висели длинные края пляжной шляпы из жёлтой соломы. Когда она одна дома, то только так и выходит во двор – в шляпе её мамы.
Но даже солома не спасает её от рыжих веснушек. Тех только прибавляются. Каждый день. Просто рыжий светофор какой-то.
– Приветики.
– Приветики.
На Инге сарафан почти такой же, как у Инны, но сандалеты белые, а не светло-коричневые. Но за прошедшую половину лета, белая краска уже потресканная вся, а на светло-коричневом трещинок совсем почти что и не видно. Если не слишком уж присматриваться…
На плотно вытоптанную землю под верёвками, приполз неторопливый жук, направляясь к трансформаторной будке.
– Давай убьём! – сказала Инга. – Он каларада, от них вред.
– Нет, каларады зелёные бывают, и в тёмную полоску на спине.
– Ой! Как будто много ты в них понимаешь! Дура!
– Сама дура!
Пыльная сандалета в облезлых пятнах, с когда-то белым ремешочком поперёк подъёма, вскинулась вместе с ногой, чтобы с полного размаха притопнуть по коричневой спине жука-тихохода, где ни одной полоски.
Ещё и повертела сандалетный нос, туда-сюда, а когда отступила в сторону, там вместо жука только какая-то мокрая какашка.
– Ве!
Инна решила вообще с ней не разговаривать и не дружить больше.