Сергей Огольцов – Хулиганский роман: Бродягами не рождаются (страница 9)
Но отец только – зырк! – и Алёха помалкивает, сопит над своей работой. И лишь когда в избе услышатся: «н-на!», «хрясь!», «плюсь!» – упорного отступления вдоль улицы, отец уж не выдержит боле.
Подхватится на ноги, подскочит к Алёхе и – хлобысть кулаком его в ухо: «Блять! Нашенских тама ломять, а этот расселси тута, распрое…»
Конца упрёка Алёха не слышит, – он уж за дверью, задворками и огородами оббегАет битву «Стенок», потому что правила запрещают атаку противника с тыла, это потеха честная…
«Алёха вышел!» И – у наших открылось второе дыхание, а из «ихних» кой-кто уже загодя валится наземь, потому как по правилам: лежачих не бьют. А Алёха, глубоко сосредоточенный, вышибает стоячих одного за другим, а и без единого «распрое…», между прочим…
Да, гремела деревня…
Коллективизация сельского хозяйства в СССР положила край невинным забавам-игрищам, а мудро спланированный Великий Голод, призванный закрепить революционные преобразования в жизни деревни, одолел Алёху, ну и тятьку его тоже прибрал, куда ж денется…
~ ~ ~
Мать моего отца, Марфа, застала жизнь при Царе, потому что к моменту Великой Октябрьской Социалистической Революции ей уже исполнилось десять лет. Десять лет спустя, она была уж мужней женой Михаила Огольцова, чтобы родить ему троих детей: Колю, Сергея и Александру (именно в таком порядке).
Проведение всеобщей коллективизации Михаил как-то пережил, но Голодомора он осилить не смог, и осталась Марфа матерью-одиночкой.
Она готовила суп из лебеды и менее съедобных трав, тело её и её детей опухало от голода, а куда пальцем надавишь – то так потом ямка и держится… Однако выжили.
Затем пошла эра каторжных работ в обобществлённом хозяйстве, оно же колхоз, где за труд платили грошовыми «трудоднями». Жизнь вертелась вокруг этих «трудодней» (¾ «трудодня» выдавались натурой – продуктами, произведёнными рабским трудом самих же деревенских на колхозном поле) и сходками в колхозный клуб, куда дважды в месяц привозили Советские кинофильмы: «Ленин в Октябре», «Свинарка и пастух» и тому подобное…
Чтобы смотреть кино бесплатно, деревенские пареньки крутили, в очередь, коленчатый рычаг динамо-машины, которая вырабатывала электричество. Её привозил тот же грузовичок, совместно с проектором и катушками кинофильмов в банках из жести размером с ведро.
Летом 1941, Товарищ Иосиф Сталин ошелоумил народ своими словами по радио: «Дорогие братья и сёстры», – это ж как если Господь Всемогущий тебя за родственника вдруг признал. Дальше он объявил про вероломное нападение Фашистской Германии на Советский Союз, и мужиков угнали на войну, поголовно…
Немцы так и не достигли Канина, хотя фронтовая канонада ворочалась на горизонте. Потом в деревню пришли подразделения резерва Красной Армии, мужики из Сибири, с их удивительной повадкой – сесть после парной бани во дворе и задумчиво затягиваться самокруткой, в одних штанах и нательной рубахе, под звёздами в тёмном небе морозной ночи.
Сибиряки ушли в сторону канонады, и вскоре та затихла. В деревне, канувшей в глубокую тишь, остались лишь бабы, девки да пареньки слишком молодые для призыва.
Ах, да! Ещё и председатель колхоза, однорукий инвалид в общевойсковой гимнастёрке.
Так оно и шло, не днями и неделями, а месяцами, из году в год…
И, от жизни такой, у баб случился коллективный сексуальный вывих – соберутся в какой-то избе или бане, и – ну, влагалища друг у дружки рассматривать; комментируют, суждения выносят: чья краше…
Взяв след этого Возрождения Сапфоизма, председатель колхоза сделал попытку пресечь досадно массовый лесбийский уклон, прежде чем о нём пронюхает районное руководство. И созвал он общее собрание для одних только баб и девок в колхозном клубе.
Деревенские парни тоже приняли участие. Без его ведома. Они втихаря проникли в кинопрожекторную комнату клуба и, разиня рты, подглядывали через окошечки для демонстрации кино, как председатель материл собрание во всю ивановскую. Учащённо трахая своим единственным кулаком по трибуне, он клятвенно заверял собравшихся, и их мать-перемать заодно, что повыведет это грёбаное пиздоглядство калёным железом.
(… я отчасти смягчаю невзыскательное очарование, проникавшее буколическую прямоту выражений речи оратора… )
Мой отец так и не узнал, исполнил ли инвалид своё обещание, потому что его загребли (моего отца) в Красную Армию. Вернее, в его случае это был Флот, но всё равно Красный…
~ ~ ~
Вторая Мировая догорала, однако мясо пушечное жралА всё так же жадно.
Коле, пареньку из рязанской деревни, и многим другим паренькам из всяких иных мест, выдали полосатые Флотские тельняшки, чёрные штаны, чёрные рубахи под чёрные бушлаты, и около месяца муштровали, обучая основам боевой подготовки, чтобы чётко исполняли команды: «стой! раз-два!», «смирно!», «разойдись!», да умели бы отличить приклад винтовки от её штыка.
Потом их посадили – прям как были, в чёрном – на быстроходные десантные катера для захвата плацдарма где-то в верховьях Дуная, в Австрии.
Но как ни спешили проворные судёнышки, десант не поспел захватить плацдарм – Фашистская Германия коварно капитулировала, и не осталось на кого бежать чёрной массой со штыками наперевес.
(…когда-то, очень давно, я втайне огорчался на этом месте: эх! не успел Папа стать героем!
Теперь же – наоборот, меня радует, что мой отец ни разу не выстрелил и никого не убил, даже нечаянно.
И всё-таки он считался ветераном Великой Отечественной войн, и по особым годовщинам типа 20-летнего или 25-летнего, или (так далее) Юбилея Великой Победы, его награждали памятными медалями участника, которые он держал в ящике серванта, но ни разу не нацепил, в отличие от тех ветеранов, что побрякивают своими коллекциями на гражданских пиджаках, по случаю очередного Дня Победы…)
Потом его взвод пару месяцев охранял (непонятно зачем и от кого) необитаемый Остров Змеиный у побережья Болгарии, а может Румынии, откуда его перевели в мотористы на военный тральщик, крохотное судно с малочисленным экипажем.
Морская жизнь моего отца началась переходом из Севастополя в порт Новороссийск, по неспокойному Чёрному морю. Не то, чтобы оно штормило, но болтанка случилась изрядная…
Качаться на качелях в парке – весело, но после пары часов такой потехи, желудок выбросит всё, что случайно залежалось в нём от позавчерашнего завтрака. Тот морской переход тянулся дольше…
Когда Краснофлотец Огольцов сошёл на берег в порту назначения, даже суша продолжала раскачиваться у него под ногами. Он попытался вырвать между высоких штабелей из длинных брёвен, складированных вдоль причала, но не оказалось чем.
Молодой моряк сел там же, где стоял на уплывающем из-под ног портовом сооружении и, глядя на стену штабеля деловой древесины, которая продолжала вздыматься и опадать, решил, что помрёт непременно – не выжить ему на морской службе…
(…нетрудно прийти к выводу о ложности подобного предположения, поскольку он не встретил ещё твою бабушку и не зазвал пойти с ним в ЗАГС. И твоя бабушка – по отцовской линии – не родила ещё троих детей, так и не став матерью-одиночкой: беспрецедентный случай за весь этот экскурс в генеалогию…)
Итак, морская болезнь не уморила моего отца. Он научился переносить или как-то терпеть качку. Татуировка синего якоря пришвартовалась на тыльную сторону кисти его левой руки, а вдоль правой – от запястья до локтя – запечатлелся контур стремительно летящей ласточки (такой же синей, как и якорь) с крохотным конвертом в клюве («лети с приветом!…»), и на своём утлом корабле-тральщике он бороздил широкие просторы Чёрного моря, очищая его от морских мин.
Для того, собственно, и предназначены минные тральщики на Флоте.
. .. .
Основное отличие морских мин от их сухопутных разновидностей в том, что морские мины нужно привязывать, не то расплывутся кто куда, и будут рвать кого попадя, не разбирая «ихних» от «нашенских». Потому-то морскую мину фиксируют к якорю, который, в свою очередь, хватается за морское дно.
Мина (железный шар наполненный воздухом и взрывчаткой) всплывает над своим якорем, не достигая, однако, поверхности, – её удерживает на привязи тонкий прочный трос, чья длина устанавливается из расчёта на глубину фарватера по месту установки минного поля. И там эти морские мины висят, на пару метров ниже уровня моря, в ожидании, когда проходящий корабль заденет один из рожков-детонаторов, что торчат из корпуса мины в разных направлениях, наподобие солнышка в детском рисунке…
Благодаря своей мелкой осадке, военный тральщик проходит над минным полем, не задевая торчащих детонаторов. У себя за кормой, судно волочит по дну широкую петлю из толстого стального троса, который обрывает связь мины с её якорем и, освобождённая от привязи, она всплывает на поверхность для предстоящей ликвидации.
На завершающем этапе чистки, от тральщика отваливает весельная шлюпка, направляясь к бесхозно дрейфующей мине. Задача экипажа шлюпки: прификсировать динамитную шашку с Бикфордовым шнуром на плавучий железный шар. (Причём задание исполняется не на тихом пруду в парке, а среди бегущих волн открытого моря, где сферический череп мины возносится над шлюпкой, затем проваливается под неё, норовя боднуть в бок рогом детонатора).
Финальную точку в приключениях мины ставит боцман, что расселся на лодочной корме с раскуренной папиросой в ощеренных зубах. Папироса не для форсу – вот, мол, какой я стрёмный пофигист, она – инструмент, приготовленный для поджога шнура.