Сергей Огольцов – Хулиганский роман: Бродягами не рождаются (страница 3)
«Им же хоть кол на голове теши! Бля..! Прости, Господи…»
Бурчат религии, но терпят…
. . .
А даже и наирасбесподобнейшие выражения притупятся от применения их всуе, как затрапезные фигуры речи:
–
–
–
–
На базаре Степанакерта, столицы Нагорного Карабаха, народ торгуется корректно, с глубоким поэтичным смыслом…)
. .. .
Как уже сказано, не суждено мне было, в тот день позавчерашний, испить водицы из источника, что так манил воображаемой прохладой, журчал в мечтаниях (они, мечтаясь, даже и представить не могли, что он – левый уклонист).
Облом! всё мимо! – потому что, в патриархально густой сени под его соседом-великаном, гулялся раздольный
Долго озираться не пришлось, дружески тёплый (однако непреодолимый) захват окольцевал мой левый бицепс, и седовласый верзила повлёк меня к женскому столу, к сидящей во главе его молодушке в теле.
– Вы же нам преподавали! Меня помните? Как моё имя?
(…ну, по крайней мере, слову «мистер» я их обучил, но имя-то как?… )
– Может быть… «Ануш»?
Шальная, наобум, угадка попала в точку, вызвав общий восторг и нежную гордость за «нашу Ануш», которая до сих пор не выветрилась из памяти преподавательского состава местного Гос Университета.
А её отец, устроитель
Карабахская тутовка (самогон, гонимый из ягод шелковицы) по своей убойной силе не уступит «ершу» (смесь водки с пивом в пропорции 50 на 50) и «северному сиянию» (микстура из медицинского спирта и шампанского, и – да, разумеется, в состав смеси идёт по 50 % от каждого ингредиента).
То есть хочу сказать, что ракетное топливо из упомянутой продуктовой линейки требует солидной закуси, несовместимой с принципами веганизма, тогда как в праздничном застолье разве что хлеб да жаренная на шампурах картошка прошли бы тест на безубойное питание, ну и, конечно, – толстенные ломти взрезанных арбузов.
Но в упрямой показухе, будто и веганы – брутальные мачо, я чохом выплёскивал зелье в глотку – на каждый тост, а мой сосед справа, по имени Нельсон Степанян (двойной, между прочим, тёзка асса-истребителя времён Великой Отечественной войны) тут же переводил бутыль в пике над опорожненным стаканом, пряча хулиганскую усмешку в своих глазах небесной сини…
А потом мне как-то… ну совсем уже… не до Платанов стало…
Я немо подобрал свой вещмешок, увязанный с палаткой и спальником, и заложил медленный вираж поперёк склона, в поисках уединения, и уже там, где уд… удое… у… ну нашлось в общем… покачиваясь, но чётко контролируя процесс, установил свою одноместную Made-in-China.
Остатки вертикальности и мутнеющего самоконтроля ушли на то, чтоб добрести до ближайшего Дуба и, притиснувшись к стволу виском, поссать по ту сторону его могучего обхвата…
Разворот кругом и первый же шаг в сторону палатки, грубо толкнули меня вспять и шваркнули о бугристый ствол…
Не противясь, безропотно и вяло, спина моя поползла книзу по рубцам коры к выпуклостям корневища, где и свернула меня умученным калачиком…
Переходя в кромешность, сумерки сознания сгустились прежде мглы подступавшей ночи… Крохотный кружок смыкающегося горизонта качало и жестоко круговертило, неудержимая цунами рвоты подкатила, стиснула… однако я успел ещё перепрокинуться на бок и, уперевшись в шаткий локоть, блеванул за узел кряжистого корня… и уж затем рухнул обратно на острые грани коры, впившиеся в затылок…
А у рыбок бывает морская болезнь?
~ ~ ~
Посреди холода и мрака меня, закоченело одубелого, пробудила неудержимая дрожь озноба.
Не сразу удалось восстановить навыки прямохождения. Но, постепенно, я дошкандыбал до сАмой палатки, вплетая по пути глубоко прочувствованные стоны в жуткий вой и сатанинский хохот шакальих стай, распоясавшихся с их какофонией на близлежащих склонах.
Та ночь стала первой, из ткнувших меня носом в отчётливую вероятность не дотянуть до предстоящего утра. Охваченный ужасом, терзаемый острыми когтями (которым рёбра грудной клетки не могли противостоять), я затаился, и ждал рассвета – как спасения…
Он всё же наступил, но облегченья не принёс, не помогало и моё поскуливание, щенячье жалостливое. Однако сдерживать его не осталось сил, всё отдренажила иссушающая муторность.
Но же тогда, если вот ведь такую тут ночь типа вроде как выжил (шатко начинало складываться в сознании), значит меня на что-то ещё надобно зачем-то окрестной Ойкумене прилегающего Космоса… Сперва для начала, надо в себя прийти, собраться, как бы, ну хотя бы с тем, что ещё осталось…
Инвентаризация обнаружила отсутствие верхнего протеза.
Я добрёл до Дуба, сел на корточки и тупо потыкал прутиком лужицу застылых блёв, в развилке корневищ комля. Нету… хрен тут ночевал, и хрен на весь твой глюпый морда… нужно продрать глаза… давай же, ну! я в тебя верю!…
Взгляд с усилием приподнялся выше и вперёд. Аа-га!
Вчера, напор прощального попурри ноктюрнов настолько оказался сильным, что протез перепрыгнул лужу, и мирно переночевал на полметра дальше – на моховой подстилке: шакалам ни к чему, у них свои зубы на месте, а прочая прожорливая шушера не позарилась на кусок пластмассы за 20 тысяч драм…
~ ~ ~
Весь дальнейший день я провёл пластом, под Вязом, росшим около палатки. Меня хватало лишь на переползание, совместно с тенью кроны, – как та соловая мокрица, застясь гномоном, что торчит из диска солнечных часов…
Ах, до чего ж верно сказано: «Надо меньше пить!», однако – и я уже когда-то пытался втолковать в ответ, не помню кому – у моей тормозной системы свои воззрения на понятие золотой середины, и оттого я вынужден глушить, сколько нАлито…
И ещё, в тягучий день вчерашний, до меня дошло с отчётливостью неоспоримой, что близость долгожительной дендрореликвии мало способствует безмятежно кротким созерцаниям умом, исполненным покоя… если вообще хоть с гулькин нос…
Отдалённый шум
Вот почему лишь сегодня утром, заготовляя бутылку родниковой воды для предстоящего перехода, я присмотрелся к дереву в деталях, чтоб отчитаться тебе в следующем имейле.
Действительно, одного миллениума мало – эдак вымахать. Нижние ветви гиганта, своим размахом, вполне сошли бы за столетние деревья, однако вынужденная горизонтальность спутала им карты.
Огромный ствол, несущий на себе всю эту рощу, обхватом запросто потянет метров под сорок. Правда, в комле у него имеется расселина, куда сбегает ручей воды от левостороннего источника (не тут ли и зарыта собака древесного долголетия?). И щель вполне достаточна для въезда всадника, если плотней пригнётся к шее лошади…
Через ту же трещину, но пешим ходом зашёл в дерево и я, чтоб оказаться внутри сумеречного грота. Освещение, просачиваясь извне – от входа и противуположного выхода – вносило лишь остатки света из плотной тени под многовековой кроной.
Промозгло неуютные потёмки… Вокруг разбросаны куски плоского камня – разреженная гать, чтобы добраться, не утопая в почве, к немного сдвинутому от центра ящику здоровенного мангала из ветхой листовой стали, схваченной швами сварки с необбитым шлаком. Ржавые стержни толстой арматуры ног погрязли в пропитанном водой полу…
Неровные наплывы растаявшего воска, в щетине из останков неисчислимых свечечек, заполнили мангал до краёв и, перелившись за борт, застыли гладкими потёками по его бортам…
Как насекомое из кайнозойской эры обляпанное смолой хвойных кордаитов… да только до морей далековато, и нету шанса превратиться в драгоценность… так тут и заторчало, прикинувшись мангалом.
От заунывной мокрушности интерьера, тянуло обратно – к теплу ясного утра.
Туда-то я и вышел, навьючился, – и зашагал прочь, а посылая прощальный взгляд прославленному Платану, не преминул состроить кривую рожу безобразным ранам от ножей.