Сергей Огольцов – Хулиганский роман: Бродягами не рождаются (страница 4)

Дело рук любителей увековечиться на всякой достопримечательности, какая только подвернётся под их инициалы, даты и символику, что в моде у тупых мудил.

Метины от шрамов подревнее вползли, подтянутые корой, метров на шесть от земли. Самые верхние, нанесённые дереву пару столетий тому, расплылись, перепутались неслышным течением лет в пятна неясных контуров по неровной ряби коры, неспешно влекущей напрасный труд вверху, к неизбежному забвению…

~ ~ ~

Перспектива повторять (хотя и под уклон) путь, который двумя днями ранее привёл к зажившейся знаменитости, меня как-то не вставляла. Куда заманчивей казался переход по гряде «тумбов» (так в Карабахе называют заокругленные горы, тянущиеся волнисто-плавными цепями кряжей, покрытых травами и лесом, в отличие от более рослых «леров», что торчат в небо голым камнем своих вершин).

Такой манёвр избавил бы от необходимости спуска в долину Кармир-Шуки, откуда снова тащись в гору, до деревни Сарушен.

По совокупности изложенных причин, я свернул на еле различимую тропинку, что забирала вправо, вверх по крутому склону, – без малейшего понятия: исполнима ли моя хитроумность вообще?

Однако раз есть тропинка, то хоть куда-нибудь она таки приведёт. Могу поспорить, что любой здравый смысл поддержит мысль, заложенную в этот вывод.

Вот я и шагал, не ведая куда, вдыхая вкуснейшую арому разнотравья гор, любуясь обездвиженными волнами тумбов, облитых солнцем, и необозримой ширью мягко-зелёного марева, весь в предвкушении безбрежной красоты и беспредела необъятности, что распросторится во все концы, когда взойду на гребень кряжа.

А беспредел, конечно же, не подвёл, и, своей неповторимой непередаваемостью, утёр носы самым утончённым из Тургене-Бунинских эпитетов, а заодно и наиизысканнейшим мазкам Сарьяно-Айвазовских кистей…

Вот на каком бесподобной фоне, тропка влилась в узкую дорогу, взбиравшуюся невесть откуда вверх по склону ближнего тумба, из лесу на котором спускались крошечные – на таком расстоянии – пятнышки пары лошадей, двух человек и собаки…

Сошлись мы минут через десять. Лошади скоблили каменистую дорогу верхушками трёх-четырёхметровых молодых деревьев, с отсеченными ветвями, – толстые концы хлыстов приторочены к спинам тягловых единиц. Два пацана, под присмотром здоровенного гампра, перебрасывали домой запас энергоносного тепла на зиму.

Чуть углубившись в лес, я встретил ещё одну партию дровосеков: три лошади, столько же мужиков, но ни одной собаки. Мы поздоровались, и я спросил, как мне достичь Сарушен по вершинам тумбов.

Мужик, в когда-то красной, но уже не первый год застиранной до белизны рубахе, из ворота которой торчал туго обтянутый коричневой от солнца кожей череп, ответил, что ему случалось слышать про ту тропу, однако сам он её не проходил, но метров через триста мне встретится старик с одним глазом, который рубит там, и тот уж точно знает…

Отшагав сколько предписывалось в инструкции, я добавил к ней ещё триста метров, но так и не услышал топора; старик, должно быть, устроил перекур с дремотой или жевал свой хлеб-сыр, спиной к дороге…

Задолго до вершины тумба, дорога иссякла, рассыпаясь в полдесятка троп. Мой выбор пал на ту, что забирала круче, но вскоре от неё и след простыл…

Вокруг теснился нехоженый горный лес, где для прогулок мало одних только ног, и, по старой доброй, заложенной в гены привычке, хватаешься за стволы деревьев (чем дальше, тем чаще). Следует признать – такой вид отдыха, при всех своих оздоровительных плюсах, довольно утомителен.

Тут я подумал и отверг вариант штурма вершины в лоб, отдав предпочтение заходу-подъёму с фланга, в надежде, что не проморгаю седловины перехода на следующий тумб.

(…наличие плана – большое облегчение, перестаёшь напрягать мозги, а просто идёшь себе, налегке. Да, соглашусь, что не всегда всё совпадает с планом. Однако тоже невелика беда. Остановился, прикинул – нет, не будет дела, нужно по-другому. Составил новый план, и – валяй дальше. Плюс в том, что снова голова свободна.

Однако насвистывать не советую: а вдруг ты в разведке? Ну и вообще – мало ли… Деньги, например, можно просвистеть. Примета есть такая…)

И вдруг наплыло ощущение какой-то странной перемены. Куда-то ушли привычные звуки летнего леса, неясная сумеречность приглушила свет, напрочь стёрла и без того нечастые лучи солнца, проникавшие пощекотать мох на корневищах и поваляться на листках кустарника между деревьев…

Что за дела, мэн? У облаков сходняк флеш-мобный, што ли?

Чуть поозиравшись, я выследил причину: вместо исполинских Буков – с разреженной порослью редких Бученят вокруг их подножий – меня окружала тесно сплочённая чаща сверстников, чьи кроны смыкались на высоте четырёх-пяти метров в непроницаемую для солнечных лучей лиственную массу. Что и внесло слишком потусторонний отголосок в явление естественного роста.

Вот всё-таки сидит в нас детский, привитый мультиками страх наткнуться на лешего или кикимо…

Тут что-то толкнуло меня оглянуться и скрестить взгляд со взглядом зверя, внимательно изучающим… шакал? Собака?… а-а!… тоже мне!… глянь на широкий хвост… лиса, конечно, или, может, лис… молодой ещё, не нарывался на охотников…

– Привет, Лис. Я не Принц. И я не юный. Иди себе, куда шёл.

Я двинулся дальше, уворачиваясь от длинных паутинных нитей, обходя, по мере возможности, колючие кусты, а где не оставалось выбора – продирался сквозь. Лис не отставал…

Интересно, кто и зачем пустил пургу, будто животные не выносят человечьего взгляда? Ты только, мол, уставься посуровее, с понтом: да я ж заслуженный артист! из цирковой династии! чуть рыпнешься – задрессирую! – и они скромно отведут глаза.

А фиг там! Полная туфта!…

Так мы и шли. Иногда я, демонстрируя культурность, как хорошо воспитанный попутчик, обращался к нему с каким-либо попутным замечанием, для вежливости. Но он отмалчивался.

В какой-то момент, я развязал свой вещмешок, и вынул кусок хлеба.

Сперва он вроде и не знал, как подступиться, но потом схавал в два заглота, словно удав-наркуша пачку дуста, не сводя с меня контрольный прицел глаз.

Или ты, может, планы строишь, как поухватистее смышковать донора? Не газуй, партнёр, нам спешка ни к чему…

И только когда за деревьями заяснел свет на солнечной поляне, он стал поглядывать назад и вскоре растворился в чаще. Прощай, Юный Лис из молодого леса!

Обзор с поляны прояснил, что я без малого замкнул круг в обход вершины, но по пути где-то прошляпил переход на следующий, в цепочке кряжа, тумб.

Подо мной отвесность скал, а в отдалении маячит пара ветхих крыш, примеченных ещё на подходе к лесу, незадолго до консультаций с дровосеком.

Всё! Хватит с меня поиска вымышленных троп. Однако, где тут спуск в реально брошенную деревню Схторашен?…

Вскоре средь скал подвернулась тропка, каруселящая вниз. Она вывела меня в тутовник двухсотлетних Шелковиц, откуда я прошёл к деревенскому роднику вкуснейшей, до невозможности, воды – куда тому приплатановому!

Дальше тянулись тридцать метров мощёной валунами и булыжником улицы из двух домов, гнобимых джунглями давно их переросшей Ежевики. Улица резко оборвалась, сменяясь едва различимой в траве колеёй по спуску, обёрнутому в долину Кармир-Шуки.

(…деревня Схторашен была покинута до Карабахской войны 90-х, поэтому дома её не сожжены, и уцелели жестяные крыши, чтобы сгнить под ежевичной обрешёткой.

Когда-то бывший тут населённый пункт пал, как и многие другие, жертвой маразматического решения Советского руководства «О Переселении Жителей Высокогорных Населённых Пунктов в Низинные Места». На тот момент Союзу Советских Социалистических Республик перевалило уже за семьдесят, и он впадал в старческие отключки – деменция не знает пощады даже к политическим системам, которые обречены повторять жизненный цикл людей, своих создателей.

Всегда на всё согласные власти тогдашней Нагорно-Карабахской Автономной Области, подобно другим политическим образованиям в Кавказском регионе, рабски исполнили директиву свихнутого Старшего Брата и прикончили не одну деревню.

То есть, при всём почтении к тем, кому за 70+, я воздержусь от посещения их клубных вечеринок «Давай Поахсакалимся!»…)

На спуске по затяжному склону, неизлечимо верный большевистским традициям, я пару раз пытался срезать путь, ну, хоть немножечко! Однако оба отклонения упёрлись в глубокие ущелья и отвесные скалы, так что шоссе меня дождалось точно там же, где я его покинул два дня назад – возле павильона-закусочной «Платан Тнчрени».

(…ласковенько ведёт судьбина послушное чадушко, ну, а упрямых неслухов тащит за волосья, тех и других к единому месту назначения… )

~ ~ ~

После пары поворотов плавного серпантина, шоссе лягло на неуклонно прямой курс к перевалу из раздольной долины Кармир-Шуки.

Вдоль наклонно уходящей вверх обочины, я топал сквозь тошнотную, но – вот же странность! – чем-то притягательную вонь перегретого асфальта.

Тяжко дыша, обливаясь потом, я шёл и шёл, и шёл сквозь жару.

Всё чаще лямки вещмешка сдвигались, выискивая место, где не настолько больно было бы…

Безнадёжно… Пару шагов спустя, клыки их впивались обратно, до кости, всем весом заспинной клади.

Соль пота разъедала слизистую глаз, которые забыли уж резвиться, не прядали по сторонам, не чумели от чарующих красот природы.