Сергей Недоля – Кальмар Святого Акакия (страница 5)
Алексей рванулся вверх с койки, как на резинке. Он сидел, задыхаясь, но в легких не было воды. Был сухой, спазматический, беззвучный кашель. Он тер лицо, свою кожу, свое, настоящее лицо. Он был здесь. В своей каюте. На «Пеленге». Но тело помнило. Мышцы помнили сковывающий холод, кожа – липкое, теплое прикосновение щупалец, легкие – жгучую боль соленой воды. И память – память хранила чувства того другого. Безликую покорность. И этот последний взгляд сверху.
Он вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Распахнул дверь, выскочил в коридор. Постучал в дверь каюты Семёна. Ни ответа, ни звука. Толкнул – она не была заперта. Каюта пуста. Койка заправлена с армейской аккуратностью, будто в ней никто не спал.
Паника, холодная и острая, впилась ему под ребра. Он метнулся на палубу. Ночь отступала, на востоке небо светлело до цвета синяка, выцветшего за неделю. У леера, спиной к нему, курил Семён. Его силуэт в предрассветных сумерках казался нереально тонким, вытянутым, почти двумерным.
– Семён, – хрипло выдохнул Алексей.
Тот медленно обернулся. Его лицо в сером свете было изможденным, старым, с глубокими тенями под глазами. Но сами глаза… глаза были странно пустыми. Без блеска, без мысли. Как у того утонувшего в его видении. Как у рыбы на льду.
– Ты не спал, – сказал Алексей. Это было не вопросом, а приговором.
– Нет, – голос Семёна был ровным, монотонным, как голосовая озвучка автоответчика. – Я не сплю уже двое суток. И не хочу. Чувствую себя… прекрасно. Яснее, чем когда-либо. Мысли идут четко, как по рельсам.
Алексей подошел ближе, преодолевая отвращение, смешанное с ледяным ужасом. – Мне… мне приснилось. Очень ярко. Я…
– Мне тоже, – перебил его Семён, и в его ровном голосе вдруг прорвалась тонкая, острая трещина, как на стекле от удара. – Мне снилось, что я на старом, деревянном боте. Рыбаком. И… я кого-то потерял. Смотрел, как он уходит за борт. По приказу. И я не мог остановить. Я просто смотрел. И знал его.
Он замолчал, затянулся, выпустил струйку дыма в сторону озера, которое начинало сереть, теряя ночную черноту, но не становясь светлее – просто меняя один оттенок серого на другой.
– Знаешь, самое странное? – продолжил он почти шепотом, и его глаза наконец встретились с глазами Алексея. В них не было ни лжи, ни страха. Была только усталая, бездонная пустота. – Во сне я был молодым. А тот, другой… того, кто тонул, я не видел его лица. Но я помню… я помню, что чувствовал он. Отчаяние. Покорность. И потом… облегчение. Как будто это был я. Два я. Один наверху, другой внизу. И тот, что внизу… ему было спокойнее.
Алексей замер. Ледяная волна, начавшаяся в спине, накрыла его с головой. Это не было совпадением. Это было пересечением. Пересечением снов, воспоминаний, душ. Сон Семёна и его сон – это были не просто кошмары. Это были обрывки одной и той же истории, одной и той же жертвы, увиденные с разных сторон. И эти обрывки начали сшиваться в их сознании, создавая общую, чужую память.
Он медленно повернулся к озеру. Вода была неестественно спокойной, зеркальной, без единой ряби. В ней отражалось бледнеющее, больное небо и темный, угрюмый силуэт «Верещагина». И еще что-то. Какое-то движение в самой глубине отражения. Не всплеск. Не рыба. Что-то большое. Что-то, что колыхалось медленно, лениво, будто только что проснулось после долгого сна и теперь потягивалось, расправляя свои невидимые, безразмерные щупальца.
– Что мы подняли, Семён? – тихо, но очень четко спросил Алексей, не отрывая взгляда от воды.
Ученый молчал так долго, что Алексей уже подумал, что тот не услышал. Потом Семён швырнул бычок за борт. Оранжевая точка, вспыхнув последний раз, описала дугу и исчезла в черной воде без единого всплеска, без звука.
– Не знаю, – наконец ответил он, и в его голосе не было ни научного интереса, ни страха. Была лишь усталая, окончательная капитуляция. – Но я начинаю думать, что это не мы её нашли. Это она позволила себя найти. Приманка. И теперь она здесь. И она… изучает. Через сны. Через наши тела. Через то, что мы прячем глубже всего. Через наши страхи. Или наши желания. Какая разница?
Он повернулся и пошел к люку, не оглядываясь. Его фигура растворилась в темном прямоугольнике двери.
Алексей остался один на палубе. Рассветная полоса на востоке стала чуть шире, но тепла не принесла. Холод был не снаружи. Он был внутри. Как та соленая вода из сна. Как память о липких, теплых щупальцах, обнимающих твое существо, чтобы растворить его, сделать частью чего-то безразмерного, древнего и безучастного.
Где-то внизу, в лаборатории, под черным полиэтиленом, лежала икона. Возможно, она тоже не спала. А наблюдала. И ждала. Ждала, когда следующий из них увидит свой самый сокровенный страх или свое самое тайное желание наяву – у кромки воды, в отражении окна, в темном углу каюты. И потянется к нему. Чтобы стать новым узлом в общей, пульсирующей в такт озеру сети. Чтобы пополнить собой колонию. Чтобы стать очередным сном для тех, кто останется наверху.
Глава 3:
Бессонница.
Рассвет не принес света. Он принес смену декораций. Серое небо сменилось свинцовым. Вода из черной стала цвета мокрого асфальта. «Пеленг» казался игрушкой, застрявшей в щели между двумя огромными, безликими плоскостями. Воздух был неподвижным, тяжелым, словно его откачали и заменили на что-то более плотное и инертное.
После того разговора с Семёном Алексей не пошел в каюту. Он спустился в лабораторию. Икона по-прежнему лежала под черным полиэтиленом, но теперь этот холмик ткани выглядел не как укрытие, а как надгробие. Он включил компьютер, не для работы, а чтобы уткнуться в монитор, в знакомую сетку интерфейса – островок мнимого порядка. Данные о вчерашних пробах воды были бессмысленными. Графики показывали химический состав, которого не могло быть в природе: неестественно высокие пики одних элементов и полное отсутствие других. Как если бы озеро в этом месте забыло свои законы.
Он слышал, как один за другим просыпаются другие. Вернее, не просыпаются – они просто появлялись. Витя вошел, бледный, с темными кругами под глазами, но движения его были резкими, точными. Он молча принялся проверять датчики на гидрологических буях, его пальцы летали по кнопкам с неестественной скоростью. Марина спустилась позже. Она выглядела… отдохнувшей. Кожа была гладкой, румянец на щеках выглядел чужим, как грим. Но глаза – глаза были все теми же, с той самой кровавой сеточкой, только теперь она казалась глубже, будто сосуды лопнули не на поверхности, а где-то внутри глазного яблока.
– Не спала, – заявила она, ни к кому конкретно не обращаясь, наливая себе кофе из термоса. – Ни минуты. Но чувствую себя… фантастически. Голова ясная. Будто мозг прочистили ершиком.
– Тоже, – коротко бросил Витя, не отрываясь от экрана. – Спать не хочется. Вообще. Это ненормально?
Это был риторический вопрос. Ответ висел в воздухе, густой и не произнесенный: да, чёрт возьми, ненормально. Человек не может не спать двое суток без последствий. Последствия должны были быть: тремор, заторможенность, галлюцинации, раздражительность. Но их не было. Была эта стерильная, нечеловеческая эффективность.
Семён появился последним. Он принес с собой ноутбук и кипу распечаток, его движения были размеренными, профессорскими. Но когда он снял очки, чтобы протереть их, Алексей увидел, что его руки дрожат. Мелкой, частой дрожью, которую он не мог скрыть.
– Коллеги, – начал Семён, и его голос звучал слишком громко для тесной лаборатории. – Необходимо систематизировать данные. Открытие требует ответственности. Я подготовил предварительный отчёт для института. Витя, как связь?
Витя мотнул головой в сторону рации. – Помехи. С «Верещагиным» ещё кое-как, а на берег… эфир забит. Что-то в ионосфере, наверное. Или тут рельеф.
– Поправьте антенну, – распорядился Семён. В его тоне прозвучала привычная командная нотка, но она была хрупкой, как стекло. – Марина, подготовьте образцы для отправки. Алексей, сводите данные по гидрологии за последнюю неделю. Должны быть аномалии, предшествующие находке.
Это была попытка. Отчаянная попытка вернуться в русло. Наука как ритуал экзорцизма. Работа должна была заполнить пустоту, которую оставляла бессонница, и заткнуть рот нарастающему ужасу.
Они работали. Часы сливались в одно непрерывное, монотонное действие. Алексей сводил цифры, и они складывались в пугающую картину. За три дня до обнаружения иконы, в бухте «Спокойная» полностью прекратилось течение. Температура воды на всех глубинах выровнялась, составив ровно 3.8 градуса. Исчезла микробиологическая активность – пробы показывали почти стерильную воду, если не считать тех самых странных сфер, которые Марина теперь называла «колониальными агрегатами». Озеро в этом месте замерло. Впало в ступор. Или затаило дыхание.
Обед прошёл в гробовом молчании. Консервированный суп имел вкус бумаги и соли. Хлеб был слегка липким, даже не успев заплесневеть – будто влага из воздуха впитывалась в него с особой жадностью. Алексей ел, глядя в тарелку, чувствуя, как каждый кусок ложится в желудок холодным, неудобным комком.