Сергей Недоля – Кальмар Святого Акакия (страница 6)

– У меня вопрос, – неожиданно сказала Марина, откладывая ложку. Звук её голоса заставил всех вздрогнуть. – А что, если это не артефакт? Что, если это… устройство?

– Какое ещё устройство? – устало спросил Семён, не поднимая глаз.

– Биологическое. Или геологическое. Что-то, что озеро… производит. Для какой-то цели. Приманка, как ты говорил. Но зачем?

– Марина, не надо, – Семён потер переносицу. – Не надо строить фантастические гипотезы. У нас есть факт: древняя икона. Всё.

– Древняя, которая выглядит как новая, – парировала Марина. Её голос стал выше, в нём зазвенела истеричная нота. – Которая меняет состав воды вокруг себя. После которой мы перестаём спать. И видим одинаковые сны! Да, Семён, я тоже видела! Я видела воду и… и что-то большое. И знаю, что это видел не только я!

Конфликт. Он висел в воздухе, созревший, как нарыв. Всем нужно было выпустить пар, но страх был сильнее раздражения.

– Достаточно, – холодно сказал Семён. – Мы собрали данные. Завтра, если связь наладится, отправим отчёт и запросим инструкции. До тех пор – работаем по программе. Без самодеятельности.

Он встал и вышел, оставив половину супа в тарелке. Марина смотрела ему в спину, её губы были плотно сжаты. Витя уткнулся в свои руки, сложенные на столе. Алексей чувствовал, как напряжение в комнате сгущается до физической субстанции. Оно давило на виски, заставляя сердце биться неровно.

После обеда Витя отправился на палубу «поправить антенну». Алексей вызвался помочь – не из желания помочь, а чтобы вырваться из железного ящика лаборатории. На палубе ветра не было. Воздух стоял мёртвый, насыщенный запахом воды и ржавчины. Антенна, небольшой штырь на крыше рубки, была в полном порядке.

– Всё исправно, – пробормотал Витя, постукивая по основанию. – Приёмник тоже. Помехи идут не сверху. – Он повернулся к Алексею, и в его обычно пустом взгляде появилось что-то вроде растерянности. – Они идут снизу. Из воды. Как фоновый шум. Только… он не случайный. В нём есть паттерн.

– Какой паттерн? – спросил Алексей, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

– Не знаю. Повторяющиеся импульсы. Очень длинные. Интервалы по… по 12 часов ровно. Как приливы. Но на Байкале нет приливов. – Витя замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – И ещё. У меня… у меня в голове иногда отдаётся эхо. После того как смотрю на воду слишком долго. Как будто этот шум… он не только в эфире.

Он не стал развивать мысль. Не нужно было. Алексей и сам начинал чувствовать нечто похожее – тихий, низкочастотный гул на самой границе восприятия. Не звук, а вибрацию, которая отзывалась в костях. Он думал, что это от двигателя. Но двигатель «Пеленга» был выключен уже несколько часов.

Они стояли у леера, глядя на воду. Она была спокойной, но это не была гладь. Это была плёнка. Тонкая, натянутая, скрывающая под собой всё, что угодно. Алексей поймал себя на том, что ищет в тёмной глубине лицо Юрия. Или что-то ещё. Ожидание стало постоянным фоном.

– Что с твоим шрамом? – вдруг спросил Алексей.

Витя механически потёр предплечье. – Исчез. Совсем. Кожа как у младенца. Но… – Он замялся. – Но иногда, особенно ночью, когда тихо, мне кажется, что я чувствую его. Не боль. А… присутствие. Как будто шрам не зажил, а ушёл внутрь. И теперь сидит где-то под ребром. И пульсирует в такт этому гулу.

Он говорил тихо, без эмоций, констатируя факт, как неисправность в приборе. Это было страшнее любых криков.

Вечер наступил рано, будто день нехотя сдался под натиском темноты. Они снова собрались в камбузе, но на этот раз без консервов и виски. Ели кашу, молча, избегая смотреть друг на друга. Бессонница начинала проявлять свои истинные, не физиологические, а психологические последствия. Нервы были оголены. Любой звук – скрип стула, лязг ложки о миску – заставлял вздрагивать. Тиканье часов на стене (которые, как Алексей теперь был уверен, вчера не тикали) било по мозгам, как молоток.

Конфликт прорвался из-за ерунды. Марина попросила Семёна передать соль. Он не отреагировал, уставившись в стену. Она повторила громче.

– Семён! Соль!

Он вздрогнул, обернулся, и его лицо исказила гримаса раздражения. – Что? Чего ты орёшь?

– Я не ору. Я прошу соль. Ты что, оглох?

– Может, хватит командовать? – голос Семёна стал резким, ядовитым. – Я не твой ассистент. И вообще, если бы не твои истерики…

– Мои истерики? – Марина вскочила, опрокинув стул. Её глаза горели. – Это ты с первого дня ведёшь себя как главный жрец у этой… этой штуки! Не даёшь прикоснуться, не даёшь обсудить! Ты боишься! Боишься, что твоя драгоценная карьера рассыплется, если мы признаем, что тут происходит что-то не по учебнику!

– Здесь происходит научная работа! – закричал Семён, тоже поднимаясь. Его лицо покраснело. – А вы все сбесились! Видите сны, говорите про шрамы, про гулы! Вы хотите сжечь её на костре, как ведьму? Так сделайте это! Но сначала отойдите от науки!

– От науки? – Марина засмеялась, и этот смех был сухим, как треск ломающихся костей. – Какая наука, Семён? Та, что не может объяснить, почему мы не спим? Почему вода мёртвая? Почему у нас одни и те же кошмары? Это не наука! Это… это что-то другое! И ты в центре этого! Ты её нашел! Ты её поднял!

Алексей наблюдал, не двигаясь. Слова летали, как осколки стекла. Витя сжался в углу, пытаясь стать незаметным. Конфликт был не о соли. Он был о страхе. О бессилии. О том, что привычные рамки рухнули, и теперь они, как слепые котята, тыкались в стены новой, ужасной реальности, и винили в этом ближайшего, кого можно было достать.

– Молчи! – Семён ударил кулаком по столу. Пластиковая миска подпрыгнула, капля каши упала на клеенку. – Просто заткнись и делай свою работу! Или я доложу в институт о твоей некомпетентности!

– Доложи! – выкрикнула Марина. – Попробуй! Только кто тебе поверит? Ты, который третий день не спит и таращится на икону, как загипнотизированный! Может, она уже тебя купила? Может, ты уже не наш?

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже тиканье часов смолкло. Семён смотрел на Марину, и его гнев сменился чем-то более страшным – холодным, отстранённым презрением.

– Выйди, – тихо сказал он. – Выйди из этой комнаты.

Марина дрожала всем телом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не вышли. Она развернулась и выбежала, хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по коридору.

Семён медленно опустился на стул. Он дышал тяжело, как человек, только что закончивший бег. Витя не двигался. Алексей смотрел на Семёна и видел не учёного, не руководителя, а загнанного зверя, окружённого со всех сторон невидимыми стенками.

– Нам нужно спать, – хрипло произнёс Алексей, нарушая тишину. – Насильно. Снотворное. Что угодно.

– У меня есть, – неожиданно сказал Витя. – Транквилизаторы. С прошлой экспедиции, когда с зубами прихватило. Две пластинки.

– Принеси, – приказал Семён, не глядя на него. – Всем. Сегодня все принимают и ложатся. Это приказ.

Это была последняя попытка сохранить контроль. Медикаментозный ритуал. Таблетка как заговор против реальности.

Вечером, перед тем как разойтись, они стояли в лаборатории, каждый с маленькой белой таблеткой на ладони. Икона лежала под своим чёрным покрывалом. Семён подошёл к ней и сдёрнул полиэтилен.

– Чтобы вы знали, на что тратите свои страхи, – сказал он, и его голос звучал устало.

Лик в свете ламп был всё таким же – вытянутым, нечеловеческим, с глазами-щелями, которые, казалось, следят за каждым движением. Золото не горело, оно впитывало свет, отдавая его обратно в виде тусклого, болотного свечения.

Алексей поднес таблетку ко рту, запил водой из стакана. Вкус был горьким, химическим. Он почувствовал, как прохладная жидкость стекает по пищеводу. Остальные сделали то же самое. Молча. Без тостов.

Они разошлись. Алексей лёг в койку, ожидая, когда химия сделает своё дело. Через иллюминатор в каюту падал лунный свет, но он был каким-то грязным, мутным, как будто луна светила сквозь толстое, пыльное стекло.

Сначала пришла тяжесть в конечностях. Потом – лёгкое головокружение. Но сон не приходил. Сознание оставалось на плаву, как кусок пенопласта в стоячей воде. Он лежал и слушал тишину. Ни скрипа, ни гула. Ни шорохов по обшивке.

И тогда он понял, что слышит другое.

Дыхание. Не своё. Чужое. Медленное, глубокое, влажное. Оно доносилось не из каюты. Оно доносилось отовсюду. Из стен. Из пола. Из самой сердцевины судна. Как будто «Пеленг» превратился в лёгкие какого-то огромного существа, и теперь он медленно, ритмично вдыхал и выдыхал.

Алексей попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Таблетка парализовала двигательные функции, но не выключала сознание. Паника, острая и ясная, ударила в голову. Он был в ловушке. В ловушке собственного тела, на судне, которое дышало.

И вдруг – звук. Шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Они приближались к его двери. Остановились. Тишина. Потом скрип ручки. Дверь открылась.

На пороге стоял Витя. Он был в одних трусах, его тело бледно светилось в лунном свете. Его глаза были широко открыты, но взгляд был пустым, стеклянным. Он смотрел прямо на Алексея, но не видел его.

– Не работает, – прошептал Витя. Его голос был хриплым, чужим. – Таблетки не работают. Она не даёт. Она хочет, чтобы мы видели.