Сергей Недоля – Кальмар Святого Акакия (страница 3)
Он лежал и смотрел в потолок, где от уличного фонаря через иллюминатор ложилась тень от кронштейна. Она складывалась в резкий, угловатый профиль. Похожий на тот, что был под водой. Знакомый профиль.
И тогда он с предельной ясностью понял, что боится не заснуть. Он боится того, что будет, если он всё-таки заснёт. Какие образы придут? Чьи лица? Может его собственное, но с открытыми, не моргающими глазами?
Снаружи, по обшивке прямо у его головы, что-то сползло. Не упало. Именно сползло, с тихим, влажным, протяжным шорохом. Как будто большая, студенистая капля медленно скатилась с крыши и растеклась по металлу.
Алексей замер. Дыхание остановилось.
Шорох повторился. Ближе. Прямо над ним.
Он не посмел пошевелиться, чтобы посмотреть в иллюминатор. Просто лежал, уставившись в тень на потолке, чувствуя, как холод от обшивки медленно въедается в его затылок, смешиваясь с другим холодом, холодом изнутри.
Скрип холодильника вдалеке слился со скрипом такелажа на мачте. Получился один долгий, скорбный звук.
Как стон. Или как зов.
Глава 2:
Первый сон наяву.
Тишина после скрипа была хуже любого звука. Она была не отсутствием шума а присутствием чего-то иного. Алексей лежал на спине, чувствуя, как эта новая тишина вжимается в барабанные перепонки, давит на виски изнутри. Она имела вес. И температуру чуть ниже температуры тела, так что казалось, будто по коже ползут невидимые, холодноватые мурашки. Он ждал, когда шорох по обшивке вернется. Не вернулся. Вместо этого его сознание, лишенное привычного фонового гула, начало фокусироваться на внутренних шумах. Стук сердца – слишком размеренный, как метроном. Шум крови в ушах – не шелест, а что-то вроде отдаленного, влажного переливания. И это чувство в спине.
Травма. Вернее, её отсутствие. Он медленно, как бы проверяя ловушку, скользнул рукой под поясницу, под пальцами – обычная кожа, мышцы, позвонки. Но память тела лгала. Пять лет эта точка была маяком боли, координатой, от которой отсчитывалось любое движение: «не поворачивайся резко», «не поднимай тяжесть прямо», «скоро будет дождь, значит, заболит». Это был собственный, интимный дефект, часть его карты. И вот её стерли. Бесследно. Не осталось даже привычного, уютного дискомфорта – только гладкое, пустое место. Он почувствовал не облегчение, а потерю. Как если бы из комнаты вынесли старый, скрипучий, но привычный комод, и теперь пространство звенело от пустоты, и каждый шаг отдавался эхом в этой новой пустоте.
Он поднялся. Суставы не хрустели. Мышцы отозвались не болью, а странной, резиновой податливостью. Он сделал несколько шагов по каюте – тело двигалось с непривычной, почти механической эффективностью. Это было не его тело. Это была его точная, улучшенная копия, лишенная истории. В голове – стерильная, невыносимая ясность. Усталость, которая должна была затуманить мысли, превратив их в тягучую кашу, испарилась. Сознание было острым, холодным и абсолютно чужим.
В лаборатории пахло не просто кофе и озоном. Воздух был слоистым, как испорченный пирог. Верхний слой – горьковатый запах пережженных зерен. Под ним – металлический привкус от работающей аппаратуры, будто горела изоляция. Глубже – сладковато-кислый, ферментативный дух, источник которого он не мог определить. Не из инкубатора. Это был запах чего-то нового. Что-то впиталось в пластик столов, в резину ковриков, в саму ткань воздуха.
Икона лежала на столе под лампами, холодный свет не освещал ее а скатывался с золотого фона, как вода со стекла. Она казалась не предметом а дырой в реальности, затянутой тонкой, сверкающей пленкой. Семён, с лупой на голове, водил над ней ручным сканером. Звук прибора – «тик-тик-тик» – был похож не на щелчки, а на тиканье крошечных, механических челюстей. Марина сидела за своим столом, сгорбившись, но не перед монитором. Монитор был черным. Она курила, не отрываясь, глядя сквозь сизую дымную завесу на лик. Ее взгляд был пустым, расфокусированным, будто она смотрела не на изображение, а сквозь него, в какую-то точку в пространстве за доской.
– Сплю или нет? – спросил Алексей. Звук собственного голоса удивил его – он прозвучал громко, отчетливо, как будто в комнате вдруг убрали все звукопоглощающие поверхности.
Марина вздрогнула всем телом, как от удара током. Обернулась. Ее глаза были не просто красными от бессонницы. Белки были испещрены лопнувшими сосудиками, создавая впечатление, что глаза залиты тончайшей сеткой крови. – А кто их разберет, – прошептала она, голос был сиплым, сорванным. – Чувствую себя… выспавшейся. Будто проспала сутки. Хотя я, кажется, вообще не смыкала глаз. Просто… лежала. И думала. Очень четко.
– Меж тем неопровержимый факт, – сказал Семён, не отрываясь от работы. Голос его звучал глухо, будто из колодца. – Объект не является деревом в привычном понимании. Структура композитная. Нечто вроде хитина, пропитанного кремнеземом и солями кальция. Но при этом… – Он наконец оторвался, снял лупу, и его глаза были неестественно широкими, зрачки расширенными даже при ярком свете. – Но при этом рисунок, пигменты – они органические. Нанесены поверх этой… скорлупы. Как будто кто-то взял доску неизвестного происхождения и написал на ней. Или… выросло это изображение изнутри.
Он протянул руку в латексной перчатке, палец замер в сантиметре от лика, не касаясь. – Я боюсь до нее дотронуться, – признался он с какой-то детской прямотой. – Не потому что ценность. А потому что она… холодная. Не как камень или металл. А как… – Он искал слово. – Как кожа только что выловленной из глубины рыбы. Холод, который идет изнутри. И этот запах. Чувствуешь?
Алексей подошел ближе. Сладковато-кислый запах усилился. Теперь он был отчетливым. Пахло грибным погребом, мокрой глиной и чем-то еще, сладким и тошнотворным, как запах гниющего фрукта. Он исходил не от резины, не от воды. Он исходил от самой доски.
– А нарост? – спросил Алексей, заставляя себя смотреть прямо на Семёна. – Тот, что на обороте. Когда свет выключился. Исчез?
Семён отвел взгляд. Быстро, почти судорожно. – Не было никакого нароста, – отрезал он, и в его голосе прозвучала металлическая нота. – Оптическая иллюзия. Игра света, тени и преломления в воде на неровной поверхности. Я тщательно осмотрел.
Ложь. Грубая и прозрачная. Алексей видел, как дрожат пальцы Семёна, снимающего перчатки. Видел, как его горло сглотнуло судорогой. Ученый не врал из злого умысла. Он врал, потому что правда была слишком хрупкой и опасной вещью. Признать нарост значит признать, что объект не инертен. Что он может меняться, реагировать, возможно, даже жить своей странной жизнью. А это выбивало почву из-под ног, ломало все научные парадигмы, в которые они вцепились, как утопающие в соломинку.
– Ладно, – сказал Алексей, отступая. Спорить было бессмысленно. Ритуал отрицания был важнее истины. – Что с анализами воды из бака? Той, в которой она лежала?
– Прекрасный вопрос, – отозвалась Марина, наконец оживляясь. Она повернулась к монитору, ткнула пальцем. Экран вспыхнул, показав цветные графики, похожие на кардиограмму сумасшедшего. – Вода изменила состав кардинально. Повышенная концентрация ионов серебра, кремния, стронция. И падение уровня кислорода на сорок процентов. За какие-то часы. Будто объект что-то активно поглощал. Или выделял. И еще. – Она переключила изображение. На экране – увеличенная в сотни раз капля воды. Среди знакомых бактериальных форм плавало нечто иное. – Смотри.
Это были сферы. Полупрозрачные, с перламутровым отливом, размером с крупную бактерию. Они не плавали хаотично. Они были соединены тончайшими, почти невидимыми нитями, образуя сложную, постоянно меняющуюся сеть. Иногда две сферы сливались в одну. Иногда одна делилась. Они пульсировали в едином, медленном ритме.
– Это из пробы, взятой в непосредственной близости от объекта при подъеме, – тихо сказала Марина. – Они не реагируют на красители. Не проявляют метаболической активности в обычном смысле. Они просто… есть. Колония. Одноклеточный социум. Или многоклеточный организм, разобранный на части, но сохранивший связь.
– Споры? – автоматически спросил Алексей, чувствуя, как холодок от пустоты в спине расползается по всему телу.
– Не знаю, – Марина покачала головой. – Они не похожи ни на что из известной микробиологии. Они похожи на… капли росы на паутине. Только паутина – это они же. И они ведут себя как единое целое. Реакция на свет замедленная, но есть. Они отползают.
Внезапно Семён с силой швырнул сканер на стол. Прибор отскочил, звякнув о металлическую стойку. – Всё! Хватит! – его голос сорвался на крик. Он сдёрнул с головы лупу, провел рукой по лицу. – Мы нашли артефакт, который перевернет историю! А мы тут сидим, как испуганные кролики, и выискиваем микробов в луже! Это не научная строгость, это паранойя! Вечером – ужин. Настоящий. Консервы откладываем. Достаем стратегический запас. Все.
Это была отчаянная попытка вернуть контроль. Ритуал нормальности. «Праздник» как заговор против абсурда, против наступающего хаоса непонятного. Алексей кивнул. Ритуал был важен. Он создавал иллюзию, что они всё еще здесь, на судне, а не в трещине реальности.