Сергей Недоля – Кальмар Святого Акакия (страница 2)

Это был не знакомый по репродукциям лик. Слишком вытянутый, почти змеиный. Глаза – не миндалины, а узкие щели, тёмные, как провалы. Свет фонаря скользил по золотому фону, но лица он не освещал – он его выскабливал из темноты. Тень от надбровных дуг падала так глубоко, казалось что под тонким слоем краски что-то шевелится. Скорбь? Нет. Не скорбь. Что-то другое. Ожидание. Терпеливое, холодное, безразличное ожидание. Как у хищника, который знает, что ему не нужно гнаться. Добыча придёт сама.

– Аккуратно, чёрт возьми, – прошипел Семён, и в его голосе впервые зазвучала не научная жадность, а что-то вроде суеверного страха. – Не тряси.

Подъём занял вечность, растянутую в липкой, резиновой паузе. Алексей смотрел, как трос, поросший мелкими водорослями, медленно наматывается на лебёдку. Скрипело. Всё скрипело – и лебёдка на палубе «Верещагина», и пол под ногами, и что-то на самой границе слуха, чего он не мог локализовать. Шорох. Как будто по внешней обшивке судна, прямо под иллюминатором лаборатории, кто-то медленно, методично проводил ногтем.

Когда «Морж» показался из воды, с него не хлынули, а сочились потоки. Вода была не просто мокрой. Она была густой, тяжёлой, стекала странно медленно, оставляя на корпусе аппарата блестящие, медленные следы. Икону бережно перенесли на палубу «Пеленга», в подготовленный бак с дистиллированной водой. Процедура. Резкая смена среды могла вызвать шок, разрушение. «Как для реанимации», – подумал Алексей и тут же выбросил мысль.

Толпа в тесной лаборатории сгустилась до состояния живой стены. Дышать стало нечем, воздух вытеснялся запахом возбуждения, пота и этой вечной, въевшейся сырости. Вода в баке была кристально чистой, и икона лежала там, как в аквариуме для какого-то неведомого, священного существа. Совершенная. Нетронутая. Золотой фон – сусальное золото? – отсвечивал тускло, странно…. Он не отражал свет ламп а поглощал его, чтобы отдать обратно в виде тусклого, болотного свечения. Краски тёмно-вишнёвый, как запёкшаяся кровь, синий цвета свежего синяка, зеленовато-бледный, как кожный покров утопленника – выглядели влажными, сочными. Они пульсировали. Нет, это пульсировал глаз от усталости. Должно быть.

– Византийская, – уверенно, почти властно сказал Семён, поправляя очки. Его палец оставил жирный отпечаток на стекле. – XII век, возможно, даже конец XI. Обратите внимание на стилистику нимба и складки на мафории… Это не просто сенсация. Это бомба. Вопрос – как? Как она сюда попала? По Шёлковому пути? Через монголов? Или… – Он замолчал, не договорив… Или её сюда положили. Положил кто-то. Намеренно.

Вопрос повис в воздухе, густом, как кисель. Алексей не слушал. Он смотрел на доску. На её обратную сторону. Она была тёмной, пористой, как кора старейшего дуба. И на ней, у самого нижнего края, был… шрам. Не скол, не трещина от времени. Что-то вроде нароста. Полупрозрачного, студенистого, размером с пятирублёвую монету. Похожего на каплю застывшего желатина или на слизь крупного моллюска. В нём что-то поблёскивало, крошечные, пылевидные частицы, будто вкрапления слюды. Он протянул руку чтобы ткнуть пальцем в холодное стекло бака, показать остальным.

И в этот момент погас свет.

Не с щелчком, а с тихим, болезненным захлебом. Аварийное освещение выбросило на стены и потолок жёлтые, уродливые, прыгающие тени. Экран монитора умер, оставив послеобраз в сетчатке – зелёный прямоугольник, который медленно расплывался. В тишине, внезапно оглушительной, было слышно только бульканье компрессора, это скрипящее дыхание холодильника и… тиканье. Частое, нервное. Никаких часов в лаборатории не было.

– Опять этот чёртов генератор на «Верещагине», – сплюнула Марина. Её зажигалка чиркнула, отрезав кусок темноты, и на секунду её лицо стало маской из глубоких, колеблющихся впадин. – Совсем ребята обленились.

Свет моргнул, дернулся и вернулся. Ровный, холодный, мертвенный свет люминесцентных ламп. Всё стало резким, плоским, нереальным.

Все обернулись к баку, как по команде.

Икона лежала на месте. Вода была неподвижна, будто застывшее стекло. Нарост на обороте… исчез. Будто его и не было. Только гладкая, тёмная, почти бархатистая древесина. И едва заметный, мокрый след на стекле изнутри, как будто эта студенистая масса не испарилась, а… впиталась обратно.

– Привиделось, – сказал Алексей вслух. Голос прозвучал чужим, деревянным. Не для них. Для себя. Чтобы закрепить версию, вбить её, как гвоздь. Усталость. Перегрузка. Гипоксия в тесном помещении. Кислородное голодание мозга, который начинает достраивать реальность из обрывков страха.

– Что привиделось? – спросил Семён, не отрывая восхищенного взгляда от лика.

– Ничего. Пустота. Отблеск, – Алексей отвернулся, пошёл к своему столу. Руки слегка дрожали. Он спрятал их под стол.

Вечером они пили дешёвый коньяк прямо из пластиковых стаканчиков, празднуя. Говорили о статьях в «Nature», о диссертациях, которые теперь точно будут защищены, о славе, которая придёт с именами. Алексей отсиживался в углу, делая вид что просматривает данные на ноутбуке. Скрип холодильника теперь звучал не снаружи, а внутри его черепа – ритмичный, навязчивый. Он поймал себя на том, что губами повторяет этот скрип, будто пытаясь его заглушить изнутри.

В голове крутился обрывок: «Святыня в лимнологической ловушке». Хорошее название для статьи. И страшное. Ловушка.

Когда коньяк закончился и эйфория сменилась тягучей, усталой тишиной, он вышел на палубу. Нужно было вколотить в лёгкие что-то, что не пахнет консервами, потом и этим липким восторгом.

Ночь была абсолютно, тотально чёрной. Ни звёзд, ни луны. «Верещагин» светился вдали жёлтыми, слепыми квадратами иллюминаторов – похожими на клетки гигантского аквариума. Байкал под ними не дышал. Он затаился. Был тихим, как могильная плита. Вода не плескалась о борт – она лишь изредка, лениво, облизывала ржавый металл.

Алексей прислонился к холодному лееру, чувствуя, как мороз через тонкую ткань перчаток сразу же начинает жечь кожу. Он смотрел вниз, в чёрную, густую, как неразбавленная тушь, гладь. Собственное отражение было невидимым. Только тьма.

И тогда из тьмы начало проступать лицо.

Не всплывать. Именно проступать, как изображение на старой, засвеченной фотобумаге в проявителе.

Сначала – бледное пятно. Потом – контуры. Чёткие, несмотря на толщу воды. Мужское лицо. Открытые глаза, смотрящие вверх, прямо на него. Водоросли, как волосы, колышутся вокруг. Знакомое лицо. Юрий. Коллега по университету, биофизик. Утонул два года назад во время полевой практики на Ладоге. Не по неосторожности. Просто… перевернулась лодка. Тело так и не нашли.

Лицо Юрия было спокойным. Совершенно спокойным. Ни укора, ни призыва, ни даже простого удивления. Оно просто было. Висело там, в метре под поверхностью, неподвижное, как маска. И губы, чуть приоткрытые, казалось, шевельнулись. Из них выплыл один-единственный пузырь воздуха. Он поднялся медленно, неловко, лопнул о плёнку поверхности с тихим, хлюпающим звуком, которого не должно было быть слышно.

Алексей отшатнулся так резко, что спиной ударился о выступ рубки. Боль – острая, ясная пронзила лопатку. Сердце не забилось чаще – оно наоборот, на секунду словно окаменело, замерло в ледяной глыбе в груди. Потом ударило один раз – глухим, тяжёлым ударом, от которого потемнело в глазах. Он зажмурился, вжался в холодный металл, чувствуя, как по спине, несмотря на холод, расползается липкая, горячая волна паники.

«Нет. Нет-нет-нет-нет». Это не мантра, это отказ. Отказ принять.

Когда он, преодолев оцепенение, заставил себя открыть глаза – смотрел только в непроглядную черноту. Никакого лица. Ни пузырей. Только одинокий отблеск палубного фонаря, растянутый ветром в длинную, дрожащую, золотую нить. Она колыхалась на воде, как трещина на чёрном зеркале. Или как щель. Как вход.

Он просидел там, прижавшись к стене, может, минут десять, а может, полчаса. Пока дрожь не сменилась костным, внутренним холодом, а паника не отступила, уступив место другой, более страшной мысли: это не галлюцинация от переутомления. Слишком чётко. Слишком… конкретно. Мозг, лишённый сна, дорисовывает абстракции, пятна, тени. Он не создаёт портреты давно мёртвых людей с такой анатомической точностью. Этого не может быть. Значит, это было.

Или озеро знало. Знало о Юрии. Вытащило этот образ из его памяти, как из картотеки. Чтобы показать. Зачем?

Он встал, ноги были ватными. Зашёл внутрь, в теплоту, пахнущую теперь не просто бытом, а обманом. Холодильник встретил его долгим, протяжным скрипом. Икона стояла в своём баке, в углу лаборатории, теперь накрытая чёрным полиэтиленом, чтобы свет не повредил краски. Под тканью она казалась просто тёмным бугром. Безобидным. Всё было на месте. Мир вернулся в свои якобы законные рамки.

Алексей дошёл до своей каюты, разделся, не включая света. Лёг на узкую, жёсткую койку. Сквозь тонкую обшивку сочился звук воды – не плеск, а тихое, постоянное шуршание. Как будто кто-то бесконечно перебирает за бортом мокрый песок. Он ждал сна. Сознание, остекленевшее от увиденного, теперь было пронзительно ясным. Оно лезвием скользило по фактам: икона, нарост, исчезновение, лицо. Ничего не сходилось. Логика спотыкалась на каждом шагу.