Сергей Мухин – Грибная пора (страница 17)
Вадим мрачно глянул на меня, отвернулся и продолжал:
— Мухомор пятнистый… Шляпка червивая…
— Ты кого ругаешь? Не меня ли? — спросил я.
— На тебя не желаю слова тратить. Опенок ложный… Себя ругаю. Надо быть идиотом, чтобы тащиться в такую даль. И чего ради? Поганка самая бледная…
Верно, в его корзине не густо, да и моя не тяжела. И некого в этом винить: первый слой прошел, для второго условия неподходящие. Обыкновенная неудача, а при неудаче каждый отводит душу по-своему. Вадиму, например, непременно надо выговориться.
Мы приехали электричкой. До обратного поезда оставалось много времени, но бродить по лесу больше не хотелось — очень уж редко попадались грибы, да и те в большинстве червивые, и мы взяли курс на станцию. Можно идти прямо. Но я подумал, что напрасно не обшарил молодой соснячок, открытый в мой первый приезд на эту излюбленную городскими грибниками железнодорожную станцию. До сих пор я там ничего не находил, но в место верю и рассчитываю, что когда-нибудь за верность оно меня щедро отблагодарит.
Я мечтаю, конечно, о рыжиках, о боровых рыжиках. Представляю, как с переполненной корзиной приду на станцию, как удивятся люди…
Сейчас сухо, надежд на грибы мало. Но я не могу уйти из лесу, не побывав в соснячке, меня тянет к нему с силой, которой я не могу не подчиниться. Меня не страшит, что это не по пути, что надо сделать приличный крюк. Я предлагаю пойти туда и Вадиму.
— Ну уж нет. Иди куда хочешь, а я на станцию,— ворчит он. — Сверну с дороги и срежу этот лес.
— Там овраг, — говорю ему.
— Ну и что, зато ближе.
Вадим упрям. Он уходит, помахивая тонкой сухой тросточкой. Тросточка ему нужна не для удобства, а для форсу, а этим Вадим и в лесу, с собой наедине, не поступится.
Он ушел, а я свернул в другую сторону.
Хорошо бродить по лесу одному! Хорошо, когда твой путь зависит от мелькнувшей в стороне шляпки белого, или поразившего своей яркостью подосиновика, или мостика столь маленьких рыжиков, что их хоть через лупу рассматривай. Находки случаются неожиданные, они заставляют смотреть на лес по-другому, вызывают желание возвратиться назад, кружить до тех пор, пока не потеряешь ориентировку, или продираться сквозь чащу, в которую совсем не хотел заходить, или отклониться почти в поле к одинокой, словно овдовевшеи, сосне, скромной и кокетливой елочке или величавой березе.
Хорошо бродить по лесу одному. Никто тебе не мешает, ник го тебя не окликает, никто не идет за тобой следом и ты не боишься потеряться или кого-то потерять. Ты один, ни от кого не зависим. Ты можешь молчать, разговаривать сам с собой, думать о чем хочешь, слушать лес — его тишину и неумолчный шум.
Хорошо бродить по лесу одному, но я предпочитаю компанию. Самый неумелый и неудачливый грибник может что-нибудь подсказать, на что-то натолкнуть, особенно в местах малознакомых или совсем незнакомых.
В компанейской поездке есть хорошее чувство соревнования. Если грибов много, интересней набрать лучшие. Если их мало — хорошо похвастать полной корзинкой и всегда приятно удивить друзей самым красивым, самым необычным грибом, который попадает необязательно наиболее опытному. Приятно, наконец, сесть на поляне в кружок, выложить на раскинутый плащ съестные припасы и угощать товарища такими же помидорами, такими же колбасами, какие есть и у него.
Чем еще хороша компания, так это солидарностью. Попадешь с опытными грибниками, сам у них чему-то подучишься, неопытных же натаскиваешь и становишься от этого сильнее. Существует поверье, будто белые грибы растут дружнее, если их вовремя срезать. Что берешь или даешь разумно, то, как рубль, пущенный в оборот, обрастает процентами.
Сегодня у меня ни основного капитала, ни процентов. Заветное место не обрадовало, а одному шарить в соснячке совсем не хочется. Прихожу на станцию ни с чем и первое, что вижу, — ухмыляющееся лицо Вадима.
— Ты что? —спрашиваю.
— Ничего, — пожимает он плечами.
Он уже не ворчит — и это подозрительно. Он смотрит прямо в глаза — и я готов поручиться, что он подготовил какой-то подвох.
Корзина его стоит у ног, прикрытая ветками. Так обычно делают все, поди узнай — с удачей или без нее возвращается грибник. Но я-то уверен: в корзине у Вадима почти пусто. На всякий случай сажусь рядом и протягиваю к ней руку. Вадим тут же останавливает меня:
— Не лапай!
Ого! Значит, и в самом деле что-то произошло. Болтливый и шумный в обычное время, Вадим моментально становится молчаливым скромником, как только в чем-то преуспевает. Чувствую, что и сегодня ему повезло. Наткнулся “на добрую семью белых? Не иначе. Больше нечем наполнить корзину в столь короткий срок. А может… Нет, ничего другого быть не может.
Наконец мне удается заглянуть под ветки. Вот это да! Грузди! Великолепные настоящие грузди, почти полная корзина.
— Где ты их нашел? — спрашиваю.
— В лесу, — отвечает Вадим скромно.
— Как наткнулся?
— Обыкновенно. Надо уметь искать.
Ну все, теперь из него слова не вытянешь. Единственное средство против этого — ни о чем не спрашивать. Я делаю равнодушное лицо и молчу. Теперь идет поединок нервов: кто выдержит. Мое невнимание Вадиму непереносимо, и он начинает рассказывать, как из чащобы вышел на полянку, как шел вдоль оврага, как при неосторожном взмахе руки полетела в овраг тросточка, как он полез за ней… и вот.
Надо же, такое везение! Я начинаю сердиться и на Вадима, и на себя, и на свое заветное место. Жаль, что не умею ругаться столь изысканно, как он, и говорю совсем неубедительно:
— Груздь — не тот гриб. Рыжик боровой — вот это да!
— Это который не вырос? — справляется Вадим.
— Еще вырастет, — утверждаю не очень уверенно.
— Уж не на твоем ли заветном месте?
— А что?
Но рыжик в том соснячке так и не вырос.
Как-то я поехал в лес один. Не нашел компаньонов, смеялись надо мной — куда после заморозков? Когда я подъезжал к станции, пошел снег: сухая, густая крупа. Впору возвращаться назад, но я все-таки решил побродить, пока не пришел ближайший поезд. И вот на своем заветном месте в соснячке я наткнулся — нет, не на боровые рыжики, о которых всегда мечтал, а на маслят. Да-да, на маслят, хотя стояло не лето, не плодоносящая осень, а почти зима.
По природе своей все мы в большей или в меньшей степени консервативны. Новое принимаем с известной долей недоверия, все тщательно выверяем, чтобы не купиться на призрачной, как кажется поначалу, новизне. Есть явления и вещи, которые поначалу мы отвергаем, потом понемногу привыкаем к ним, и наконец, совсем не можем без них обойтись. Нечто подобное произошло у меня с опятами.
В детстве я не знал такого гриба, долгие годы слышал о нем нечто туманное. Постепенно сведения об опятах складывались в систему. Наконец я решился — привез однажды домой попавшийся случайно кустик.
Да, да — кустик, ибо меньше всего эти несколько штук походили на обычные семьи опят.
Дома я грибы поджарил, но ел один: остальные отказались от пробы. Да и я был не в восторге. Запах ароматный, но слишком уж они деревянные. Видимо, великоваты, переросли пятачковый размер.
Через год-другой в окрестностях Перми опят появилось такое множество, что на них натыкались буквально везде. Мы их больше не жарили, а по чьему-то совету мариновали. Съели их потом как-то незаметно. И решили, что опенок так, рядовой гриб, неинтересный. Казалось удивительным, что есть грибники, которые собирают исключительно опята, отдавая им предпочтение перед всеми остальными грибами.
В ту же богатую опятами осень я уехал в Курскую область отдыхать. Стоял октябрь, и я надеялся там побродить по большому парку. Думал, если у нас в это время что-то еще растет, то уж здесь наверняка. Выбрав день, я часа два-три ходил из куртинки в куртинку, прошел вдоль нескольких дорог, обсаженных березами, заглянул в мелкий соснячок, но добыл всего пару маслят да один подберезовик. К волнушкам и притрагиваться не стал: для чего они мне? Я мечтал о белых, но неожиданно наткнулся на опят. Облепив корень березы, они вплотную подступали к стволу, а самые шустрые начали взбираться вверх по дереву.
Полную сетку нарезал я у этой березы. Дома нанизал грибы на ниточку и повесил на теплую батарею. Уже на следующий день опята оказались сухими. Для верности продержав еще сутки, я положил их в чемодан и почти все оставил у знакомых в Москве. В Пермь захватил лишь маленькую горсточку.
Из них мы сварили суп. Случайно в этот день у меня оказался гость из грибного Оханского района. Он заявил, что вкуснее этого грибного супа ему есть не доводилось. Почти в то же время из Москвы пришло письмо с просьбой: «Буде вы пошлете еще сушеных грибов, то, пожалуйста, таких…» Одним словом, у нас просили опят.
Опята, собранные под Курском, резко отличались от опят, которые я встречал вокруг Перми. Одни белые,
Другие опята — черные по краям, с желтым пятном посредине шляпки, иногда водянистые, напоминали плохо пропеченную лепешку из ржаной, солодовой (полученной из проросшего зерна) муки. Сколько такую лепешку ни пеки, она расплывается, как блин.