Сергей Моголь – Кимра_Обретение имени (страница 3)

По утрам уже веяло холодом, и Урто всё чаще задумывался о приближающейся зиме. В один из дней, когда он сидел на корме лодки, углубившись в тревожные размышления, лодки замедлили ход. Река расширялась, образуя тихую заводь, возле высокого холма. На правом берегу виднелась поляна и холм, защищённые от ветра вековыми соснами. Здесь! крикнул Урто, указывая на стаю журавлей, круживших над холмом. Мир-суснэ-хум дал знак! Но, радость людей быстро сменилась тревогой. Из чащи доносился вой волков. Шаман Нёраш, лицо которого было раскрашено сажей и охрой, поднял бубен. Леший не хочет делиться землёй! закричал он, ударяя в кожаную мембрану. Нужно отдать ему дар! Воины вынесли на берег тушу лося, добытую на прошлой луне. Нёраш запел, обращаясь к Тапио, а женщины зажгли ветви можжевельника, чтобы дым отогнал злых духов. К утру волчий вой стих. На поляне, где ещё вчера рыскали тени, теперь лежала роса, сверкавшая как серебро. Старейшины обошли холм, ощупывая землю на поляне: почва была мягкой, пригодной для посева ячменя, а в реке кишела рыба. С другой стороны холма в Раву впадала небольшая речушка с каменистыми берегами. Перезимуем здесь, а дальше духи укажут, объявил Урто.

Уже к полудню мужчины рубили первые сосны для срубов, а дети собирали камни для очага. Илана посадила у ручья, что струился за холмом маленький росток рябины, защиту от злых духов, а Нёраш отметил границы поселения зарубками на деревьях, чтобы хозяева леса знали: люди пришли с миром. На вершине холма, где ветер пел сквозь сосны, они воздвигли идола Нуми-Торума, вырезанного из лиственницы, с глазами из речного жемчуга. Когда ставили идола, с востока подул ветер – такой сильный, что жемчужные глаза божества заблестели, как две новые звезды. Он смотрит на нас, прошептала Илана. И даже старый Урто, давно не веривший в такие знаки, почувствовал: новая земля приняла их.

ГЛАВА 3: ИМЯ, ВЫСЕЧЕННОЕ В ВЕЧНОСТИ

Первые дни на новом месте племя жило без имени, словно новорождённый оленёнок, ещё не окрепший на дрожащих ногах. Люди говорили просто: «у холма», «у Равы», «у каменной речушки», «там, где встал идол». Но старейшины знали, земля без имени уязвима, как ребёнок без оберега. Духи могут не признать пришельцев, если те не назовут дом, не вплетут свою нить в вечный узор этого места.

Урто собрал совет у костра на третий день после долгого, изматывающего пути. Последние переходы были особенно тяжелы: за спиной остались выжженные солнцем степи, где ветра выли, как голодные волки, и болота, что чавкали под ногами, пытаясь утянуть в трясину отчаяния. Люди добравшиеся до этого мест, были измождённые, с потухшими глазами, но с тлеющей искрой надежды под налётом усталости. Само место дышало покоем и силой: могучая Рава катила свои зеленовато-серые воды навстречу далёкому морю, холмы, поросшие соснами и елями, мягко уходили к горизонту, а каменистая речушка звенела, как тысячи крошечных колокольчиков, ударяясь о гладкие камни своего ложа. Воздух, напоённый запахом хвои, влажной земли и трав, казался целительным бальзамом после тяжёлого пути. Дети, забыв страх, уже бегали по берегу, собирая причудливые камешки и пуская по воде щепки, а женщины, улыбаясь впервые за долгие лунные циклы, разбирали поклажу, развешивая для просушки вымокшие шкуры. Было ощущение, что тяжёлый камень свалился с плеч, но лёгкая тревога ещё витала в глазах людей: а примут ли их Духи этого места?

Огонь трещал, выгрызая узоры на свежих берёзовых поленьях, отбрасывая теплые, пляшущие тени на лица собравшихся. Мы не первые здесь, сказал старейшина Урто, бросая в пламя горсть можжевельника. Пряный, терпкий дым заклубился сизыми прядями, пополз по земле, цепляясь за корни трав. До нас тут бывали другие. Нам нужно услышать голос этого места, истинный голос, а не эхо наших надежд. Взгляды всех, как по велению невидимой руки, обратились к Нёрашу. Шаман сидел чуть поодаль, на замшелом валуне, его пальцы нервно перебирали перья вороньего крыла, подвешенные на ремешке. Тень от высокой сосны падала на него, делая лицо сказочным. Он казался частью этого древнего пейзажа – измождённый, молчаливый, с глазами, в которых ещё стояли отголоски их странствий.

−Ты говорил с духами в пути, Нёраш, – Урто протянул к нему руки, ладонями вверх, жест просьбы, и доверия. – Ты слышал их шёпот в шелесте листьев, видел их знаки в полёте птиц. Теперь спроси у самой земли… спроси у камней и вод… какое имя они хранят для нас? Какое имя мы должны высечь здесь, чтобы стать частью их дыхания?

Нёраш медленно поднялся. Его одежда из потёртой лосиной шкуры отбрасывала на землю дрожащие, неясные тени. Он ощущал тяжесть взглядов, смесь страха, надежды и усталости. Воздух был густым, словно пропитанный ожиданием. Казалось, даже река притихла, прислушиваясь.

Три дня, – прошептал он, голос его был похож на шелест сухих листьев под ветром. – Я принесу имя или… не вернусь вовсе. Дорога между мирами требует платы. Старейшины переглянулись. В их глазах мелькнуло беспокойство. Старая мудрая Мора, чьи руки, изборождённые прожилками, как кора старого дерева, помнили более семидесяти зим. Она развязала свой пояс из сплетённых ремешков с узелками. Каждый узелок – история, имя, место. − Возьми, сын мой, – её голос, скрипучий, как несмазанная уключина, нёс в себе незыблемую силу. – В этих узлах имена всех мест, где бывали наши предки, где они находили приют и теряли его. Пусть их голоса шепнут тебе, как разговаривать с новой землёй, как слушать её сердце. Пусть их память будет тебе щитом и проводником. Нёраш кивнул, приняв пояс.

Когда совет разошёлся, растворяясь в сумерках, Шаман остался у догорающего костра. Угли тлели в темноте. Он взял щепотку тёплого угля и нарисовал ею круг на своём лбу – знак готовности к путешествию. Знак пути между мирами, где одно неверное слово, один неверный шаг могут оставить его навеки в лабиринте теней. Тяжесть предстоящего легла на плечи каменной плитой. Он знал, что камни помнят. Помнят всё. И их память может быть безжалостной.

Камень, Который помнил Небо

«Когда великан стал камнем, боги заплакали. Их слёзы высекли первые руны на его спине. Смертные, запомните: чтобы родить воду жизни, камень должен истечь потом и кровью вечности». – словно шёпотом донеслось до слуха Нёраша сквозь шум реки.

Шаман всю ночь воздавал дары духам предков и хранителям этого места. Он разложил на куске бересты сушёные грибы-мухоморы, горсть ягод можжевельника, блестящий кусочек пирита – «золота дураков», что нравилось духам подземелий. Пел горловым, прерывистым напевом, стуча костяным амулетом по бубну, обтянутому шкурой росомахи. Огонёк жировой лампадки колебался, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены его маленькой, временной берлоги из веток и шкур. Воздух гудел от напряжения. Лицо шамана покрылось испариной, мышцы подергивались. Он чувствовал, как что-то огромное и древнее медленно поворачивает к нему свой лик, как каменные веки приоткрываются где-то в недрах холма. Духи указали ему путь – к древнему дубу, что стоит у речушки с каменными берегами. На рассвете, когда первые лучи, холодные и острые, как иглы, пронзили туман над Равой, Нёраш воздал хвалу идолу Нуми-Торума. Лик бога-громовержца смотрел строго на восток. Затем шаман двинулся в путь, оставив лагерь позади. Тропа шла вдоль каменистого берега речушки. Вода здесь была ледяной, прозрачной, словно слеза, и бежала по камням на встречу с Равой. Ивы, огромные, с листьями, похожими на зелёные маленькие мечи, склонялись к воде. Воздух был насыщен влагой и запахом мха, гниющих стволов и чего-то неуловимого, древнего – запахом самой памяти земли. Солнце, пробиваясь сквозь кроны гигантских елей, бросало на землю золотисто-зелёные пятна. Нёраш шёл медленно, ощущая каждой клеткой тела тяжесть поручения, холод страха в животе и жгучую жажду познания. Каждый шаг по мягкому ковру из хвои и прошлогодних листьев приближал его к тайне, к камню, что ждал его века, а может, и тысячелетия.

Место открылось внезапно: небольшая, залитая мягким утренним светом поляна. Посреди неё, как древний страж, стоял дуб. Не просто старый, а ветхий. Его ствол, покрытый трещинами и седыми лишайниками, был толщиной с три обхвата. Крона, всё еще зелёная, но с множеством сухих, скрюченных ветвей, напоминала клубок спутанных змей, тянущихся к небу. У самых корней дуба, будто выросший из них, лежал валун. Он был темнее окружающих камней, почти черный, и весь, от вершины до скрытой в траве и мху основы, покрыт рунами. Они не были просто выбиты – они словно прорастали из камня, как корни, как прожилки. Солнце, скользнув по его поверхности, на миг зажгло их изнутри тусклым, мертвенным блеском.

Сердце Нёраша сжалось. Он подошёл, преодолевая внезапный порыв бежать. Приложил ладонь к шершавой, холодной, как вечный лёд, поверхности. И камень дрогнул. Не физически, а в его ощущениях – мощная, низкая вибрация, от которой задрожали кости и зубы шамана, а в ушах раздался глухой, вселенский гул, словно стонала сама планета. Так разговаривали с валунами наши предки…– мелькнуло в его сознании, как отголосок рассказов стариков. В те времена, когда люди понимали язык земли, когда камни были не мертвыми глыбами, а спящей памятью. Он склонился над валуном, его пальцы дрожали, скользя по высеченным знакам. Шероховатости царапали кожу. Большинство рун он узнавал, как узнают буквы родного алфавита: плавные спирали, обозначающие вечность, бесконечное движение; острые треугольники – символ трёх миров: Верхнего, Среднего, Нижнего; зигзаги молний – гнев или благословение небес; круги с точкой – солнце, жизнь. В центре камня, там, где глубокая трещина, тёмная, как незаживающая рана, рассекала поверхность, виднелись иные знаки. Они были чужими. Острые, крючковатые, как когти хищной птицы, и одновременно – округлые, тяжелые, словно капли застывшей крови. Они складывались в хаотичный, пугающий узор, напоминающий стиснутые в ярости зубы или переплетённые, гниющие корни. От них веяло холодом не просто физическим, а мраком пустоты, времени до рождения солнца. Чуждости, которая леденила душу шамана.